Я буду ждать

      Сбор вещей занимает меньше получаса - то ли от их количества, то ли от того, что нигде задерживаться не хотелось. Форма, несколько запылившихся платьев, пленка для фотоаппарата - все помещается в одну сумку. Только в груди что-то неимоверно болит. Словно растет, прорывая ткани. Кто же знал, что если болит душа, то цветы растут из сердца?..       Уильям не приходит на вокзал провожать Сашу. Не хочет. Ему не хочется видеть никого. Впервые в жизни он не приходит на работу, не имея уважительной причины. Он мечется по квартире, словно тигр в клетке, выкуривает несколько пачек сигарет - не помогает абсолютно ничего. Он не понимает, что с ним происходит. Он слишком долго жил, не чувствуя. Пребывая отличным, высококлассным жнецом, соблюдая абсолютно все правила, ни разу не сменив ни очки, ни косу смерти. И сейчас этот высококлассный жнец не может разобраться в себе, не может понять, что его тянет к этой ничем сильно не привлекающей практикантке. Однако, и не хочет понимать. Просто ему это не нужно. Не нужны чувства. Чувства - зависимость. Зависимость - предательство. А Уильям не хочет остаться просто так, ни с чем. Уж лучше простое одиночество, чем одиночество с разбитым сердцем. Но все равно... почему все же больно?..

***

      Поезд едет лишь несколько часов, после чего Саша попадает в обычную обстановку своей страны. Грубоватый язык, в котором каждое слово - приказ, постоянный шум и пихания локтями пробуждают в девушке некий патриотизм после пребывания в дождливой и суровой Англии. Вероятно, она улыбается, а может, просто лицо свело.       Она сразу находит кладбище, где будут проходить похороны. Там уже стоит небольшая кучка народа, тихо переговаривающаяся между собой. Эти жнецы напоминают стаю черных воронов над свежим трупом. Все знали Рудгара суровым и грубым. Никто не наблюдал его вечных ночных перекуров, не сидел с ним на деревьях, не гулял под проливным дождем. Все тайны, всю свою настоящую жизнь видела лишь Саша. Юная, жизнерадостная и свежая, она разбавляла его жизнь свежими красками и вспышками фотоаппарата. Она позволила довериться и за несколько сотен лет хоть кому-то улыбнуться.       Похороны начинаются в назначенный час. Приглашенный священник (какая глупость!) что-то мерно говорит, будто бы усыпляя, а Саша не может оторвать взора от мужского тела в гробу. Лицо как будто бы умиротворено, разгладилась даже морщинка между бровей. Руки покоятся на груди так, чтобы не было видно мозолей, покрывающих ладонь и пальцы. Косы нет, говорят, что она была в слишком плачевном состоянии. Лишь одна вещь заставляет Сашу поморщиться. Волосы. Вечно растрепанные темные пряди сейчас аккуратно уложены по ровному пробору, так что некоторые из них касаются щетинистых щек. Сколько Саша жила с ним, он никогда не брился. Не имел такой привычки.       После речи с покойником дают попрощаться. Глупый обычай, однако это все же "проводы". Девушка подходит последней, тихонько целуя напарника в лоб и вкладывая в карман его пиджака сложенную вчетверо фотографию. Прошептав что-то немцу на ухо, она уходит, не дожидаясь, когда гроб закопают. Ей больше не хочется здесь быть. Противно. И не хочется видеть удивленных взглядов, провожающих эту одинокую тонкую фигурку.