Hameln, Hameln!

За стеной что-то шуршит, скребёт по половицам, хрустит, будто перекусывая кости. Спичка сидит на лежанке, обхватив колени, прислушивается. Крысы. Чёрные, серые, бурые с серыми спинками. Жирные, наглые все как одна. Развелось их... На улицу выйти страшно — тут же бросаются, кусают и бегут за тобой. Кишат в опустошённых чумой домах, обгрызают мёртвые тела, которые уже некому убирать, и несут на хвостах смерть. Ещё немного — и начнут забегать в жилые дома и глодать живых. Недолго осталось... Кого не сожрала эта чума — Песочная Язва, того съедят крысы, и наоборот. Никто не знает, откуда взялась болезнь и что стало причиной, а кто бы мог — Стах, пара аптекарей, — те уже ничего не скажут. Спичка тоже не знает, но думает, что виноваты крысы: даже если привели заразу в Город не они, то разносят её по кварталам с большим успехом. Кого укусят, тот на другой день начинает плевать кровью и корчиться от нестерпимого жара, а на третий — всё, мертвец. Так с бойкой Пуговкой было — выбежала поискать еды, дом её давно пустовал, да не было у девочки ни палки, ни кухонного ножа, чтоб от кусачих отбиться, и вот уж два дня как отнесли её к Ласке. Туда, где раньше хозяйничала Ласка. Сейчас опустела и её сторожка, некому утешить мёртвых. Говорят, из Столицы должны были прислать известного лекаря, да только лекарь не приехал. То ли испугался, то ли случилось чего с ним — как знать, но в Городе его не видели. А Бураха-отцеубийцу забили камнями у железнодорожных путей. Не пощадили наследника менху, возжелали искупления греха — кровь за кровь. Спичка не верит, что Бурах виновен, но что ж теперь горевать и кому это доказывать? Уж не той ли мёртвой девочке, которую ещё в самом начале этой вспышки нашли наполовину засыпанной землёй в свежей могильной яме? Жуткая она была, говорят. Вся такая маленькая, хрупкая, будто глиняный кувшин без обжига. В юбчонке короткой была, в шапочке. Вроде обычная девочка, но половина лица у неё не то улыбалась, не то скалилась, а вторая половина скорбная была, будто она сама себя оплакивала. Страшно... Брр! И всем страшно было, и все боялись. Поначалу правители Города ещё пытались что-то сделать: назначали дежурных, чтобы сносить тела к большой яме и не выпускать никого из Города, чтоб не распространяли заразу, старались разделить между всеми еду и воду, огораживали заражённые кварталы, но не успевали ни с чем — смерть опережала их сразу на несколько шагов, забирала их посыльных, слуг, а после и их самих. Осталась только Капелла, будущая Хозяйка. Она тоже пыталась победить болезнь, ведь когда взрослые ничего сделать уже не в силах, приходится действовать детям. С помощью отрядов из самых смелых мальчишек ей удалось собрать немного лекарств из опустевших домов, аптек и разделить их между горожанами. Не помогло. Когда от Песчанки опустело по половине домов в каждом из кварталов и крысы начали сновать по улицам целыми полчищами, Капелла приказала всем — и детям, и взрослым — сидеть по домам, раз уж сделать ничего нельзя. Хотя бы так она надеялась оградить тех, кто ещё здоров, от болезни. Не все слушались, Спичка вот нет. Навещал Капеллу каждый день, спрашивал, нет ли каких заданий. Капелла говорила с ним через запертую дверь, просила не бегать по улицам зазря, но сегодня утром он слышал, как она старалась заглушить кашель в разговоре с ним. Она не выходила из дому с самого начала эпидемии, и Спичке хотелось бы верить, что у неё всего лишь простуда из-за того, что некому больше заботиться о камине в её доме и стены стынут. На всякий случай он оставил у её двери мешочек с несколькими кусками сухого хлеба, двумя таблетками мономицина и Порошочком, который припас ещё со времён Первой Вспышки, и попросил, чтоб забрала это, как только он отойдёт от двери. Капелла хорошая. Самая добрая, самая умная девочка среди здешних, самая сильная. Как птичка птенцов, пыталась защитить Город, простирая свои крылья от края до края, да малы оказались. Спичка очень хотел бы ей помочь, но сейчас кажется, что гибель Города — это только вопрос времени. Он задумчиво чешет укус на босой грязной лодыжке: попался-таки огромной крысе, когда возвращался от Капеллы, скоро и ему конец. Уже неделю в его голове вертится одна мысль, не дает покоя, а он отгоняет её, потому что такой выход кажется ему ужасным и в то же время он боится, что это не сработает. Сейчас, когда его уже укусила крыса, медлить нечего, стоит попробовать всё, каким бы странным это ни казалось. Он наклоняется и достаёт из-под лежанки небольшой, но старый и потёртый барабан на ремне и к нему пару палочек. Их он ещё в самом начале эпидемии выменял у трагедийного актёра за половину чёрствого хлеба. Точнее, как выменял... Он со многими мальчишками помогал тогда делить еду между горожанами, а тот актёр был несчастен, тощ и голоден, и в качестве благодарности за еду подарил Спичке инструмент из никому уже не нужного театрального реквизита. Актёр сказал, что инструмент необычный, с интересной историей, и что он способен творить чудеса. Спичка же в свою очередь подумал, что трагик бредит от того, что слишком давно не ел, а на барабане вряд ли играли где-то ещё, кроме ярмарок и детских спектаклей. Но теперь он смотрел на поцарапанный деревянный бок барабана и сомневался. Когда-то Марк рассказал ему одну не то сказку, не то легенду. О крысолове, который с помощью музыки очистил один далёкий город от крыс, а после, когда местные власти ему не заплатили за работу — и от детей. Марк даже насвистел ему кусочек мелодии, говоря, что это та самая, причём уточнил, что важны не только звуки, но и правильно выдержанные паузы между ними. Мелодия показалась Спичке несложной. И сейчас он попробовал повторить её, несильно ударяя по деке барабана ладонями. Раз-два-три. Раз. Шебуршание за стенкой притихло, и по спине у Спички выступил холодный пот. Он продолжил: два-четыре, два-два, два. Вокруг повисла ватная тишина. Это работает. Спичка не хочет знать, как. Но звук наверняка действует на крыс. Чтобы удостовериться, он встаёт с лежанки, перекидывает ремень через голову. В теле появляется внезапная слабость — то ли от голода, ведь последнюю еду он отнёс Капелле, то ли он укуса. Берёт в руки тяжёлые деревянные палочки с большими наконечниками. От соприкосновения с ними дека начинает колебаться, вибрировать, создавая затихающий гулкий звук. Спичка выходит на улицу. С первыми ударами по деке не происходит ничего. Вокруг тишина гробовая, сквозь которую после с разных сторон начинает пробиваться писк. Хорошо. Он пока что перекидывает барабан через плечо и идёт через весь Город. Спокойно идёт: на улицах никого. Он старается ни о чём не думать, но раз — и мелькнёт мысль о том, узнает ли Капелла о его поступке или подумает, что, как и другие, он стал жертвой Песчанки. Доживёт ли она до утра и помогут ли ей таблетки? Есть ли ещё кто-то живой в этом Городе? Как именно он сегодня умрёт? Впрочем, последнюю мысль Спичка отгоняет особо старательно. Когда он подходит к Собору, его бьёт мелкая дрожь. Холодно. И действительно страшно. Немного собравшись с силами, Спичка снова начинает мелодию. И опять же появляется писк со всех сторон, шорохи. Не прекращая играть, Спичка медленно идёт от площади Мост к реке, а звуки за его спиной нарастают. Со всех сторон к нему приближается пищащая и копошащаяся масса мохнатых тел, хвостов, острых зубов и лап. Но крысы не нападают, держат дистанцию в пару шагов, волнуются, лезут друг на дружку, будто хотят оказаться как можно ближе к источнику музыки. Спичка не оборачивается. Он и не знал, что в Городе столько этих тварей, и никогда не видел их в таком количестве, собранных в одном месте, да и сейчас видеть не хочет. Он старается пройти по всем улицам, чтобы мелодия прозвучала всюду. Почка, Плесня, Хребтовка, Дубильщики, Кожевенный... Он выводит крысиную рать к дому Оспины, а после — за Город, в глубь Степи. Чем дальше, тем тяжелее идти и удерживать размеренный темп шагов и игры. Руки устали и темнеет в голове. И холодное, липкое подкатывает к горлу — страх. Крысы подходят всё ближе, и нервы у Спички не выдерживают, он переходит на бег. Но бежит недолго, слишком ослаб. Крысы нагоняют его через пару десятков секунд после того, как прозвучал последний удар. На мгновение останавливаются, а потом окружают, ползут по нему как заворожённые, покрывают его слоем пищащих извивающихся тел, их всё больше и больше. Спичка не может дышать, не может стоять под их весом и падает. Среди крысиного моря его тело, облепленное другими телами, выглядит как большое веретено — какое-то время оно лежит недвижимо, а потом вздрагивает, скорчивается и распрямляется несколько раз, и крысиным морем проходит волна, которая быстро затихает. Крысы сближаются, лезут на бугор из человеческого тела и тел своих собратьев, образовывая почти идеальную полусферу. Её поверхность волнуется, будто вода после того, как ударить по ней ладонью, а после резко распадается, рассыпается, оставляя на поверхности Степи однородный тонкий слой из мёртвых животных, в центре которого выделяется одна-единственная вещь — потёртый желтоватый барабан. Несколько сотен чёрных блестящих глаз смотрят на него, не в силах отвести взгляд — ни когда по нему скользят первые солнечные лучи, ни когда на Степь снова опускается ночь.