Когда остановится карусель

А если лицо, которое ты показываешь миру, превратилось в маску, под которой ничего не останется? Джоди Пиколт

***

      Серые стены. Блеклый свет энергосберегающей лампочки. Длинный коридор без окон. Невозможно понять, день или ночь. Нескончаемая вереница однообразных дверей. За которыми скрываются тесные офисы. Скука. Смертельная скука.       В пустом коридоре на неудобной лавке сидела молодая девушка. Не так она бы хотела провести сегодняшний день, но часто в жизни выходит так, что приходится делать то, чего уж совсем не хочется. Как ни крути, но приходится. Со скучающим выражением лица она листала большим пальцем новостную ленту в социальной сети, попутно раздумывая, как же ее все-таки занесло в такую дыру.       Могла бы валяться дома в кровати, наслаждаясь последним днем летних каникул. Или можно было бы сходить в кино, да куда угодно! Все полезнее, чем просиживать задницу здесь. Дверь прямо напротив лавки открылась. Утирая салфеткой заплаканные и такие краснючие глаза, тесную коробку, что именуют в народе офисом, покинула вполне себе ухоженная женщина, возрастом слегка за тридцать.       Молодая особа, что сидела на лавке, тихо фыркнула от такой картины. Как тривиально. От нее ждут такой же реакции? Как это вообще работает? Они там лук что ли режут, чтобы на слезу прошибало.       — Вы на два часа? Проходите, — молодая женщина, что выглянула из офиса, приветливо улыбнулась.       На вид ей было не больше двадцати пяти лет. Под овальными очками скрывались удивительно добрые карие глаза. Одета строго, но со вкусом, ничего лишнего: приталенная белая рубашка и прямые черные брюки. Сиреневые волосы собраны в высокий хвост на затылке.       — Здравствуйте, — со вздохом облегчения и раздражения одновременно произнесла девушка и прошла в небольшой офис; быстрее начнут уже, быстрее и закончат.       — Меня зовут Лаки Олиетта, присаживайтесь, — женщина указала на небольшой диванчик и кресло, что находились у стены, — вам налить воды?       — Не нужно, спасибо.       — У меня есть и сладости, угощайтесь, — Лаки махнула рукой на небольшой столик, где лежали разные конфетки в цветной обертке.       В воздухе витал приятный запах. Ваниль? Широкое окно выходило на проезжую часть. Одна за другой машины проносились на зеленый сигнал светофора. Такой себе видок, честно говоря.       Дипломы, сертификаты, вставленные в ажурные рамки, украшали до боли скучные бежевые стены. Мягкий ковер на полу до тошноты доводил своей серостью. Над диваном — картина природы, до чего прозаично. Под потолком у входа — большие круглые часы. Чтобы, видимо, знать, когда кончится эта бессмысленная пытка.       — Ну что, давайте знакомиться, — проговорила Лаки, присаживаясь в кресло, рядом с диванчиком, в котором устроилась ее посетительница, — назовите полное имя, и я задам пару вопросов, — тут же она взяла с полки позади себя небольшой блокнот и ручку.       — Меня зовут Люси Хартфилия, — устало проговорила девушка, смотря на свои поношенные кеды.       Несмотря на то, что технически еще было лето, на улице ощущалась прохлада, а потому Люси надела джинсы светло-голубого цвета, и белый мешковатый джемпер. Время открытых маечек, к ее сожалению, подходило к концу.       Свои светлые волосы она заплетать сегодня не стала. Непослушная челка, как всегда, падала на глаза.       — Возраст? — голос у Лаки был спокойный и мелодичный.       — Шестнадцать лет, — Люси отвечала односложно, желая одного — уйти.       — Учитесь в школе? — с легкой улыбкой задала новый вопрос Лаки, продолжая делать свои пометки.       — Да, десятый класс.       — Давно живете в Магнолии?       — Около пяти лет, — чуть призадумавшись, ответила Люси.       — Хорошо, — Лаки кивнула, отрываясь от записей и внимательно смотря Люси в глаза, — какова цель вашего визита?       — Тетя заставила, — усмехнулась она, отводя взгляд, чтобы взглянуть на часы, это будет очень длинный час; прошла всего пару минут.       — Вы не хотели ко мне приходить, я правильно понимаю? — уточнила Лаки, поднимая бровь.       — Нет, не хотела, — врать или быть излишне вежливой нет смысла.       — А вы знаете, почему ваша тетя хотела, чтобы вы ко мне пришли? — эти наводящие вопросы вызывали желание закатить глаза.       — Знаю, — снова односложный ответ.       — А мне расскажете?       Зачем она здесь? Что ей рассказать? Может сразу выдавить слезу? Или как здесь полагается? Что сделать, чтобы просто пойти домой?       — Если вам сложно, не обязательно говорить об этом, — мягко начала Лаки, — вы впервые у психолога?       — Нет, — Люси покачала головой, стуча пальцами по колену, чтобы хоть чем-то себя занять, — вы мой четвертый психолог.       Лаки заинтересовано кивнула, оставляя в блокноте новую пометку. Сказать честно, она начала работать не так давно, и иногда ей было очень тяжело находить общий язык с людьми. Ведь многие просто не хотели открываться. Особенно тяжело было с подростками, которых записали их родственники. Часто приходилось идти на ухищрения, чтобы разговорить ребят. Она могла бы и не давить, а просто каждый прием сидеть и ждать, заговорит ли ребенок, ей же все равно заплатят. Но это казалось Лаки неправильным. Ведь многие, кто приходил к ней, были не из самых богатых семей. Но в случае с Люси женщина была уверена, что нужно просто подождать немного, и девушка заговорит сама.       Лаки внимательно разглядывала Хартфилию, пока они молчали. Хороша собой. А ее молчание вовсе не признак стеснения, как может показаться, а лишь простое нежелание говорить. Вот что бывает, когда человек сам не хочет расставаться со своими проблемами.       — Сначала был школьный психолог, — начала говорить Люси, расценив, что так время пролетит быстрее, да и сможет тете рассказать, как она выговорилась и ей стало лучше, — он меня дико бесил, — Люси скривилась от давних воспоминаний, — что бы я не сказала, он всегда приговаривал: «Как же тяжело вашему отцу». Потом психолог в семейном центре, она не устроила уже мою тетю, ведь прописала мне столько антидепрессантов. Я-то была совсем не против, — Люси немного рассмеялась, — так не против, что знатно переборщила с дозой. После… — она чуть призадумалась, — был еще один, там как-то просто не сложилось.       — Хорошо, — Лаки кивнула, — но что вас беспокоит все-таки?       — Моя тетя считает, что я в глубокой депрессии. Поэтому я здесь, — Люси посмотрела на Лаки, ожидая ее вердикта.       — А как вы считаете? — такой простой вопрос, на который нет ответа.       — А это важно?       — Да, Люси, это как раз-таки самое важное, — Люси хмыкнула, если бы ее мнение было самым важным, ее бы здесь не было, — вы с тетей достаточно близки, как я понимаю, а ваши отец и мать?       — С отцом я не говорила уже около полугода, а мама умерла два года назад.       Лаки оставила новую пометку в блокноте и спросила:       — Что случилось с вашей мамой?       — Болезнь, — Люси пожала плечами, смотря перед собой, — отец не удосужился дать мне объяснения. Сообщил мне дату похорон и ушел в свой кабинет. А я спрашивала. Я хотела поговорить о ней, — голос Люси звучал ровно, она вспоминала те дни и с трудом могла понять, чувствует ли она что-то, — он перестал смотреть на меня, ведь я очень похожа на нее, на маму.       В какой-то момент начало казаться, что ничто уже не вызывает в ней эмоций. Что она чувствовала обычно? Вселенскую скуку, и больше ничего. И произнося все это вслух, она пыталась представить себя там. Той девочкой, что в один миг осталась совсем одна. Но зияющая черная дыра, разрастаясь, поглощала чувства, стирая старые воспоминания.       Она ведь говорила все это снова и снова. На каждом приеме, на групповых занятиях, да еще и писала все это в своем дурацком розовом дневничке. Господи, куда только ее не отправляла тетя, в попытках вывести из депрессии. Но что тогда, если эта, так называемая, «депрессия» уйдёт? От нее самой не останется ни-че-го. Ведь что там внутри? Оголенный нерв. Сгусток ярости, стыда и блядской обиды на этот гребанный мир. И кому оно нужно? А оно никому и не нужно. И ей не нужно.       — И что случилось потом? — тихо спросила Лаки, возвращая Люси к реальности.       — Я с головой ушла в танцы, занималась бальными танцами с тех пор, как начала ходить, — уточнила она, — я стала отдаляться от подруг, стала закрытой. Отец переживал случившееся похожим образом. Он отдалился от меня и с головой окунулся в работу, а по вечерам напивался, как правило…       Психолог внимательно слушала, периодически что-то чиркая в блокнотике. Голос Люси не дрожал, она не сбивалась с мысли. В каждом ее слове, в каждой фразе слышалась отчужденность. Будто и не о себе говорит. Будто и не о личном. Глаза устало смотрели в стену, выражая лишь усталость от самого факта этой беседы. Это походило не на сеанс, что поможет ей найти выход, а на утомительную, но обязательную процедуру.       — Я стала хуже учиться и прогуливать уроки. Но отец не ругал меня, нет. Стопочка денег на столе директора, а у меня появлялись хорошие оценки. После перелома ноги я бросила танцы. Это было в прошлом году…       Это, наверное, был переломный момент во всех смыслах этого слова. Люси часто раньше думала: «А что если бы она не повредила бы ногу?» Ведь только там, как ей казалось, она могла выпустить все свои чувства, забыться. Но все сложилось немного иначе. Когда остаешься наедине со своими мыслями, без дела, без цели, без сил. Тогда все меняется. Сложно сказать, да и заметить сложно, что меняет людей, как это происходит. Мгновенно, или же процесс саморазрушения шел уже давно?       Зачем принимать боль, слабость, если можно это уничтожить? Стереть, как ластиком, неудавшийся набросок и просто нарисовать то, что хочется? И неважно, что под идеальными изгибами нового шедевра будут виднеться серые полосы, вдавленности, что остались от сильного нажима карандаша. Слой краски закроет неудавшееся, никто и не заметит. А ты сам забудешь, что здесь когда-то что-то было. Мой рисунок, — гордо скажешь, — всегда был таким. Путь неважен. Только результат. Но сложно достичь идеала. Перекрывая новым мазком предыдущий, замечаешь, неровности от десятка слоев. И это не беда — соскрести и покрасить вновь. До нужного результата. Но лучше ваять свое творение на холсте, никакая хлипкая бумага не выдержит. Ее только в урну. И никто не сможет заглянуть по ту сторону холста, а потому не увидит дыр и трещин. Если ты сам не покажешь.       Время тянулось медленно. Неимоверно медленно. Тесно в этом офисе. Тошно от звука собственного голоса. Сколько времени она уже перессказывает свою жизнь? Прошлый год пестрил событиями и смазанными эмоциями. Один год как целая маленькая жизнь. Люси не вдавалась в краски, не было смысла. Выплевывала сухие факты.       Соревнования. Перелом. Больница. Причина? Недосып, похмелье, а может травка? Чувство вины. Локи. Откуда травка? Предложили новые друзья. А старые? Они не понимали, хотели исправить. Сделать все, как было. Давили. А потом? Влюбленность. Или нет. Первый секс. Не очень. Смутно. Стыд. Интриги. Глупость. Пустота. Передоз. Госпитализация. Переезд. Или наоборот?       А сейчас то что? Ни-че-го. Занять час бесполезной болтовней. Кивки. Пометки. Дурацкий серый пол. Серое небо за окном. Вопросы, вопросы. Зачем эти детали? Уже неважно. Ничего не важно, ведь так?..       — Сейчас у вас есть молодой человек? — и снова бессмысленые вопросы.       — И да… и нет, — Люси просто пожала плечами, — мы ничего друг другу не обещали, так проще.       — А вас это устраивает?       — Да, — кивок, а что тут такого?       Сеанс подходил к концу. Люси не чувствовала себя растроганной. Не было желания проливать слезы. Облегчение, что вся эта бессмысленная беседа закончится.       — Знаете, на первом приеме нужно сформулировать запрос. То, чего вы хотите добиться, от наших встреч.       — Хочу, чтобы моя тетя успокоилась.       — Нет, Люси, чего хотите именно вы?       — Не хочу вас обидеть, — начала она, — вы очень располагаете к себе. Но я не хочу посещать ваши приемы. Не вижу смысла.       — О чем вы сейчас думаете?       — Об отце, — Лаки заинтересовано кивнула, — написал мне, хочет, чтобы я пришла.       — Вы знаете, зачем?       — Думаю, хочет чтобы я вернулась домой. Вряд ли он соскучился, думаю, все вертится вокруг его репутации, он же деловой человек.       — А чего бы вы хотели от отца?       — Чтобы он посмотрел на меня и, наконец, увидел бы именно меня… — голос дрогнул, мир осыпался.       Пока ты не признаешь, что боишься, можно уверить даже себя, что ты самый бесстрашный человек. Но один взгляд на правду — и от нее уже не скрыться.

***

      Этот дом. Он не исчез, как дурной сон. Стоит все на том же месте, и время здесь не имеет власти, оно будто остановилось, замерло. Серые каменные стены, при взгляде на них обдает жгучим до боли холодом. Эти окна внушают лишь страх.       Все вокруг дома кричит о богатстве владельца: идеально выстриженная лужайка, высокий черный забор, у ворот которого стоит двухметровый охранник, и машина, продав которую, наверное, можно накормить небольшую голодающую страну.       По выложенной ровными камнями тропе, ведущей к дому, медленно шла Люси. Высокие каблуки звонко постукивали, звук отдавался эхом по пустой улице. Уже практически перед домом она слегка замедлила шаг и остановилась. Окинула взглядом округу, и пару минут вглядывалась в окна этого дома, будто надеясь там увидеть что-то.       Прохладный ветер развевал длинные волосы. Люси поежилась от холода, но не сдвинулась с места. Руками обняв себя за плечи, сделала глубокий вдох. Нужно было собраться с духом. Кто бы мог подумать, что просто зайти в собственный дом, может быть так страшно?..       Короткое платье. Яркий макияж. Зачем? Это протест? Глупо. Люси хотелось посмеяться над собой. Что она этим всем хочет доказать? Распахнутая кожаная куртка не спасала от холодного ветра. И дрожит она именно из-за этого. А не по другим причинам.       В голове каша. Вымышленное давно спуталось с настоящим. Люси казалось, что она давно перестала отличать одно от другого. То, во что мы верим, и становится нашей реальностью. В ее реальности ей не было страшно, не было обидно.       — Я к отцу, — проговорила Люси, подойдя к охраннику у ворот.       Молодой мужчина оглядел гостью с ног до головы и доложил в рацию:        — Приехала мисс Хартфилия, оповести хозяина, отбой.       Высокие ворота медленно открылись, вот Люси и оказалась на территории своего дома. Как только она ступила на крыльцо, перед ней отворила дверь горничная.        — Господин Хартфилий ожидает вас у себя в кабинете, я провожу.       Люси захотелось засмеяться, горничная думает, что она забыла, где кабинет ее отца? Хотя вряд ли она об этом думает, это просто ее работа. Люси лишь слабо дернула губами, видимо, это была попытка изобразить улыбку.       Внутри все было таким же, как она запомнила. Сердце отчего-то сильно щемило, а руки вспотели от волнения. В голове столько мыслей… Как пройдет их встреча? Отец скучал по ней? Он скажет, что был не прав? Или ей нужно извиниться первой? Обнять его?..       «Кого я обманываю?» — подумала она.       Заветная дверь прямо перед лицом, не хватало только барабанной дроби, которая сопроводила бы на плац. Подрагивающей рукой Люси взялась за ручку двери. Холодный металл обжег своим холодом. Час «икс» пробил. Гостья неспешно вошла в кабинет.       «Я же прекрасно знаю, как пройдет наша встреча», — пронеслось в ее голове.       Переступив порог, Люси оказалась в кабинете отца. Вдоль стены располагался большой книжный шкаф, заставленный всевозможной литературой, а прямо напротив двери стоял письменный деревянный стол, за которым и восседал, словно на троне, хозяин дома — Джудо Хартфилий. У мужчины были светлые короткие волосы и небольшая борода. Он даже не поднял глаза, когда дверь со скрипом отворилась.       — Я пришла, — тихо сказала Люси, надеясь, что ее голос не дрогнет.        — Здравствуй, — холодный тон, ни один мускул не дрогнул на лице, впрочем… как и всегда.       Отец не стал вставать, он даже не шелохнулся. Он продолжал изучении каких-то бумаг, что были в его руках. Что делают отцы, когда видят своих дочерей? Обнимают их, может быть.        — Зачем звал меня? — наигранно холодно спросила Люси, сверля взглядом его, борясь с желанием убежать, но это ведь ничего не решит, впрочем, как и то, что она останется.       — Нынче модно раскрашиваться, как клоуны? — он украдкой взглянул на дочь, снова опуская глаза в бумаги. — И одеваться, как уличные девки?        — Я жду ответа, — Люси проигнорировала его вопросы.        — Зачем же так сразу, а как же светская беседа, Люси, где твои манеры? — укоры, замечания, жгучий холод сдавил горло.       Злость и обида переполняли до краев, еще чуть-чуть — и она взорвется. Отец не видел ее полгода, не говорил с ней, и он даже не смотрит на нее. Ему все равно, как она, что чувствует, что с ней. Ему все равно. Люси не боялась своего отца, нет. Она боялась его безразличия. Оно причиняло боль.       — Когда ты собираешься вернуться домой, я думаю, я дал тебе достаточно времени, чтобы одуматься?       — Ты даже не посмотришь на меня, отец? — пальцы на руках нервно подрагивали, в ушах — бесящий звон.        — И что я должен увидеть? — бессмысленный вопрос.       — Меня.       «Посмотри же на меня!» — громкий крик так и не прозвучал вслух.       Отец положил бумаги на стол и все-таки обратил свой взор на нее. Люси поймала его взгляд. Но там она не увидела ни-че-го. Он смотрел на нее, но не видел. Снова. Вновь. Или опять. Впрочем, как и всегда.       Взгляд без эмоций, будто проходящий насквозь. Она знала, что наверняка, каждый раз, когда отец смотрел на нее, он видел свою жену, ее черты лица, ее глаза, ее волосы. Видел ее, и больше не хотел смотреть. Так было и сейчас. Хоть между ними было около трех метров, он не видел ее. Люси усмехнулась, она была не удивлена, но от этого не становилось легче. Ей хотелось громко засмеяться или закричать, начать скидывать с полок книги, чтобы на нее просто обратили внимание. И тогда, наконец, он бы, действительно, посмотрел на нее? Или нет?       — Что за глупости, Люси? Я вижу тебя. Давай закончим этот цирк, и завтра собирай вещи!       — Ты не видишь меня, — тихо начала говорить она, — тебе даже не интересно, как мои дела, и что я чувствую… Ты даже не можешь пересилить свою гордость и сказать: прости, Люси, тебе тоже было тяжело, а я думал только о себе! — она сорвалась на крик, тут же направляясь к двери.       Нет сил оставаться, шум в ушах заглушил спокойный и такой пренебрежительный тон отца:       — Дам тебе еще немного времени нагуляться.       Ноги несли прочь. Ступив на каменную тропу, за пределами дома, она побежала. Будучи уже далеко, она села на холодный бордюр, трясущимися руками подкурила сигарету. Дрожь в теле не проходила, она только усиливалась, эмоции взяли верх — она заплакала. Только недавно она думала, что начинает забывать, как это? Чувствовать что-то, кроме смертельной скуки. Но сейчас она отдала бы все на свете, чтобы не чувствовать ни-че-го.

***

      Время близилось к полуночи. Сидя все на том же бордюре, Люси достала из кармана куртки зеркальце. Критично взглянув на свой подпорченный слезами макияж, она принялась уничтожать «следы преступления». Никто не должен заметить. Никто не должен знать. На что она тратит свои силы? На изображение несуществующих эмоций и сокрытие реальных.       Когда с этим было покончено, она достала свой мобильник, нахмурив брови, начала листать контакты. Люси нажала на вызов, прослушав пару гудков и услышав щелчок, спокойно сказала:       — Забери меня.       — А как же поздороваться, крошка? Где ты? — спросил мужской голос из телефона.       — Подъезжай к Вечнозеленой аллее, я тут буду самая привлекательная, легко найдешь, — сказала Люси с натянутым смешком в голосе, но он не заметил фальши или не захотел замечать, да и какая к черту разница?       — Ну на пустой улице… естественно, ты самая красивая, — сдавленно хихикнул парень.       — Лекс, просто забери меня. Пока, — Люси сбросила звонок и снова закурила.       Прохладный вечер, пустая улица, и она стоит здесь совсем одна, смотря на звездное небо. Люси подкурила очередную сигарету. Какую за сегодня? А кто, собственно, считает? Ей не верилось, что она каких-то двадцать минут назад ревела навзрыд. Она уже сама путалась в своих показаниях. Вчера бы она сказала, что все в прошлом. Она не злится на отца. Она не чувствует ничего, и ей все равно, как и ему. Но сегодня стены отрицания дали маленькую трещину, руша хрупкий мир внутри, но в то же время запуская желанную пустоту, что пожирала так тщательно охраняемый уголок сознания, где хранились отголоски былых чувств. А что останется после? Ни-че-го.       Люси потеряла счёт времени, она просто продолжала смотреть на темное звездное небо. Они с мамой часто забирались на крышу, чтобы понаблюдать за созвездиями. Маленькой Люси удавалось самой отыскать лишь Кассиопею. Здесь ничего сложного. Простая буква — «w». Но она так гордилась собой.       Что делает нас нами? Память. Хочется забыть, но так хочется всегда помнить. Для чего? Ведь все это существует лишь в голове. Прошлого нет. Лишь странные сны, где все по-старому. И она так радуется, что увидела падающую звезду. Нет холода, нет этого голода, что не утолить ничем.       Зачем смотреть на небесные тела, если внутри своя личная черная дыра? Что так благородно лишает боли, но кажется, отбирает нечто такое важное. Может права ее тетя. Но тушить уже догоревший дом… нет смысла? Сегодня, однако, она богата на метафоры. Хочет оправдаться? Перед кем? Смешно. Когда не понимаешь, что с тобой происходит, лучше сделать вид, что понимаешь, и все идет по плану. Чем… Да что за бред в ее голове? К черту.       Яркая мимолетная вспышка, за ней ещё одна, и ещё — сегодня звездопад. Люси зажмурилась и тихо прошептала себе под нос:       — Хочу…       — Мне пора начинать беспокоиться? — знакомый голос с насмешкой вернул ее к реальности.       У бордюра остановилась ярко-красная машина, ее водитель, парень лет двадцати со шрамом на лице, уже вышел на улицу и стоял, облокотившись на капот. Его руки были в карманах, обычные джинсы, чёрная рубашка, растрепанные светлые волосы, а на лице кривая усмешка. Лексус Дреяр во всей красе.       Люси лишь театрально закатила глаза и медленно подошла к нему, чтобы обнять за шею. Он был намного выше, а потому ему пришлось наклониться. Большие ладони по-хозяйски легли на бедра.       — Прошу, — произнёс Лекс и открыл для своей спутницы дверцу машины, когда она выпустила его из объятий, — едем ко мне?       — Нет, меня ждет Джувия, — сказала, качая головой она, — отвези в «Лихорадку».       — Ты обычно не носишь каблуки. Знаешь, а мне нравится, это заводит, — произнес Лексус, шевеля бровями и обнимая ее за талию.       — Нет, сегодня не хочу, — сухо сказала Люси, легонько шлепая его по руке, а после этого поджигая очередную сигарету.       Лекс закурил следом и закатил глаза, вопрошая сам у себя:       — И зачем я перся сюда, спрашивается, посреди ночи?       Пустая улица. Тишина. Люси глубоко затянулась, стараясь собраться с мыслями. Она могла уехать и на такси. Но, видимо, хотелось его увидеть? Что ли? Хартфилия оглядела парня.       — Посмотри на меня, — тихо-тихо попросила она.       Лексус, подняв брови, посмотрел на нее, останавливая взгляд на зоне декольте.       — На меня, придурок, а не на сиськи! — раздраженно вскрикнула Люси, стукая его по плечу.       — А они часть тебя вообще-то, — Лекс раздраженно развел руками, но все же посмотрел в ее карие глаза.       Люси поежилась от холода этих серых глаз. Он стоял так близко, но он тоже не видел ее. Потому что ему было все равно. Он не заметил, остатков размазанной туши, не обратил внимания на красные глаза, он даже не спросил, что она здесь делает посреди ночи. Он смотрел сквозь нее. Но он приехал, когда она попросила. Он был всегда рядом, когда ей было одиноко. Но даже так все, что он видел в ней, это — ни-че-го. А может просто ничего и не осталось. На что смотреть-то? Что они должны увидеть? Ее пиздострадания? Нахуй лирику, впрочем.       — Ты когда-нибудь хотел, чтобы у нас было нечто большее?.. — простой бессмысленный вопрос, как и весь этот день.       — Ты ебу дала сегодня, Люси? Ты хочешь, чтоб, блять, я тебя за руку подержал, в кино сводил? — грубо и резко на полуслове прервал ее Лекс. — Я просто тебя ебу. Думал, ты понимаешь, что мне другого не надо?!       На последних словах он кинул в сторону сигарету и залез в машину, громко хлопнув дверью. «Обиделся что ли?» — пронеслось в мыслях у Люси. Что именно так его взбесило — непонятно. Она глубоко затянулась. Вечер только начинался.