Разворот

      Моя самая восхитительная ночь началась одним мерзким вечером, которому предшествовал не менее противный день. Да нет, что я говорю! Всё завязалось ещё утром, когда я встал в очень подозрительно похолодавшей квартире. Да нет, так я никогда ничего не объясню, лучше всего танцевать от себя самого.       Зовут меня Славик, мне двадцать четыре года, и я полный неудачник. Коротко? Ладно, изложу чуть подробнее. Моё полное имя — Вячеслав, и оно мне не нравится, так как кажется слишком длинным и напыщенным, мне гораздо приятнее откликаться на «Славика», но дело в том, что, кроме тётки и тех немногочисленных соседей, для которых я не пустое место, никто меня так не кличет. Даже не друзья — так, приятели — порастерялись, любовника у меня не было и не предвидится, родители умерли несколько лет назад. Нашёл наконец-то отправную точку — с предков и начну, вернее, с их смерти.       Мать унёс в могилу рак пищевода, и теперь, по прошествии шести лет с того момента, как была обнаружена фатальная болезнь, я, откровенно говоря, рад, что всё закончилось достаточно быстро: когда диагноз так безжалостен и предсказание безнадёжно, лучше, менее хлопотно и, что ещё важнее, менее мучительно отойти в мир иной поскорее. Всё, включая похороны, заняло не больше трёх месяцев; я закрывался в своей комнате и плакал — тихо, почти беззвучно, содрогаясь в перехватывающих горло судорожных всхлипах.       Не успел я отойти от одного, как на меня свалилось другое: запил отец, до смерти жены потреблявший спиртное настолько умеренно, что моей матери завидовали многие — и на работе, и из знакомых. Родители жили не то чтобы душа в душу: были и ссоры, и стычки, но отец никогда не поднимал на мать руку, и в доме ни разу не прозвучало ни одно матерное слово. Действительно ли он её любил или просто счёл свою жизнь законченной, если потерял опору? История этот факт не исследует, я и сам теряюсь в догадках, одно было несомненно: папаша почти не просыхал; ни мои увещания, ни порицания соседей, ни предупреждения на работе на него не действовали. Неизвестно, на какой срок могло растянуться это скатывание в пропасть, но, видимо, бог решил и тут не затягивать интригу: из одного похода в магазин за бутылкой отец так и не вернулся. Дело было зимой, темнело рано, народу в нашем городке было немного (немного и теперь); когда через несколько часов после обзванивания собутыльников я вышел из дому и после непродолжительных поисков нашёл тело отца, всё было кончено: тело закоченело, шапку, хорошую, почти новую куртку и часы благополучно уворовали. В карманах не оказалось денег, в руках — бутылки. Скорее всего, полиция предположила, что дело провернул какой-нибудь заезжий гастролёр, предпочла не заниматься безнадёжным висяком и подогнала обстоятельства под несчастный случай.       Так в девятнадцать лет я остался с жизнью один на один, если не считать полутора курсов иняза. Смерть отца я пережил легче: во всяком случае, рыдал не безутешно и недолго.       Через несколько месяцев пришла пора оформлять наследство. Из кровопролитной борьбы с бюрократией я вышел с трофеями, представленными раздолбанной двушкой в хрущёвке, столь же раздолбанным «Мерседесом» и несколькими депозитами в банке с ежемесячной выплатой процентов, на которые и живу. А что вы хотите? Не успел отгреметь один кризис, как рубль снова начал обваливаться, с работой стало совсем туго, и за те места, на одно из которых я думал устроиться после окончания института, сидящие на них зацепились так капитально, что мои шансы без опыта и навыков делать хоть что-то мгновенно обнулились. Говорил же, что я неудачник… И с вкладами та же история: процентная ставка уменьшается, девальвации не видно конца, и, перекладывая очередной депозит, срок по которому истекает, я только теряю и теряю… Что же касается других доходов, то они крайне редки и ограничиваются теми уроками, на которые тётке удаётся подписать своих знакомых или их чад; они же предпочитают иметь дело с официально приписанными к какому-нибудь учебному заведению «иностранцами», и, как правило, всё сводится не к регулярным занятиям, а к разовым часам — скорее всего, консультациям. Соседи, правда, иногда подкармливают домашними обедами, зная, что я питаюсь в основном консервами и бутербродами. Стыдно? Стыдно, но моя воля не может сопротивляться моему желудку, проигрывает постоянно. Сердобольные тётеньки занимаются благотворительностью и вполголоса сострадательно бормочут «сиротинка», а я в знак признательности таскаю их детям шоколадки и помогаю с домашними заданиями по английскому. Чует моё сердце, что скоро филантропки очухаются и уразумеют, что я давно уже не «сиротинка», а здоровый лоб, — и прощайте, борщ, супчик с рисиком и котлетки! Ладно, выкручусь. Вот так и живу, вот так и болтаюсь…       Что ещё можно добавить? Ну да, я красивый, а что толку в стройной фигуре, охренительно потрясающей заднице, длинных и густых русых волосах, чрезвычайно смазливой физиономии и серо-зелёных глазах, когда ты гей, да ещё такой привередливый? Как в институте я боялся подъехать к какому-нибудь симпатяге из нашего потока, так не решаюсь и сейчас попробовать с кем-то замутить: в лучшем случае бросят короткое «отъебись!», в худшем — накостыляют и подпортят личность. Может быть, и с рёбрами. Может быть, даже ногами. И по ночным клубам ездить не на что. Так что скучаю, сижу в гей-порно, читаю слеш, вздыхаю по офигительным красавцам, мечтаю услышать когда-нибудь ласково выдохнутое в губы «Славик» — и дрочу по утрам. А сегодня и это не состоялось, потому что в квартире резко похолодало, и схватился я в час послерассветный не за член, а за свой замёрзший нос, после вылез, чертыхаясь, из-под одеяла и выяснил, что мой окоченевший шнобель не самое продрогшее место в хате, потому что батареи за ночь стали просто ледяными. Потом следовали сигареты и чай; в конце концов я вышел на разведку в блок и с удивлением узнал, что у меня, оказывается, целый вагон собратьев по несчастью. Я уже как-то привык, что, если телефон не работает, только у меня кабель повреждён, если вырубился интернет, то только на моём компе, если электричества нет, только у меня из ящика со счётчиками в блоке свистнули автомат, а тут такое счастье: котёл накрылся. Ура, не я один пострадавший!       Кстати, против злодейств судьбы у меня есть одно волшебное слово, вот оно: ********. Что это такое, спросите вы? Отвечаю: снотворное, название и его, и его производных выкопал в интернете вместе со смертельной дозой и аккуратненько переписал на листок драгоценные знания. Теперь, топая в банк, открывая кошелёк, подходя к газу и особенно активируя ноутбук, я всегда говорю: ********. В смысле, если что-нибудь опять грохнется и на этот раз бесповоротно, я пойду в поликлинику, наплету отсебятину о страшной бессоннице, получу рецепт, отоварюсь и — прощай, любимый город! Пусть этот мир крутится без меня, а я, как Джон Леннон, пропою «let it go» и отправлюсь ему навстречу. Ну, пусть не к нему, а к родителям, по которым до сих пор скучаю. Но это так, к слову…       Возвратясь к себе домой, я включил газ, вытянул над пламенем холодные руки, подался к голубым языкам, насколько это было возможно, своим покрасневшим шнобелем и задумался. Котёл — дело большое. На его замену или починку наверняка уйдёт не один час и даже не один день; сидеть же в быстро замораживающейся, несмотря на отвёрнутые конфорки, квартире не хотелось абсолютно. Спасение я придумал такое: у меня есть две кузины — Сашка и Машка, очаровательные девахи восьми и шести лет, дочки той самой тётки, которая иногда подкидывает мне уроки и живёт в Плевске (я забыл сказать, что на выпавшие занятия таскаюсь из своей Михайловки в областной центр? — вот, говорю). Послезавтра у Сашки день рождения, ей исполняется девять, и, вместо того, чтобы выводить свой ветхозаветный «Мерс» в четверг, я поеду в гости сегодня: у тётки есть раскладушка, перекантуюсь у неё до именин, а на третий день котёл, может статься, и починят. Итак, я вышел из дому, проплутал по магазинам около полутора часов, купил Сашке кулёк всяких шоколадных плиток, батончиков и печений и конструктор, о котором она давно мечтала, вернулся в квартиру, перекусил, просидел пару часов в сети и под вечер (не гостевать же у тётки и весь этот день!) выехал из нашей провинциальной глуши в почти что цивилизацию. Между мной и тёткиной квартирой лежало семьдесят километров.