To whom it may concern

Я тебя теряю. Каждый день, не приезжая на репетиции. Каждую встречу, старательно избегая твоего взгляда. Каждый раз, продолжая молчать, когда надо заговорить. Каждый стаканчик чая, что выпиваю в одиночку. Каждое мгновение, которое уходит и никогда не вернется. Я знаю, что теряю его и, как следствие, тебя. Я тоже ухожу, — незаметно? — шаг за шагом отдаляясь и сознательно лишая нас всякой возможности быть рядом. Ты пока в моих руках, но мне надо отпустить тебя, ведь никакого «мы» нет. Слышится смех, но только мне не смешно, мое молчанье — это не порок. Озлобленный, я прячусь за закрытой дверью гримерной, а ты там, по ту сторону, со всеми, веселишься. Это так глупо, и стыдно, и досадно, и тяжело — наблюдать за никогда не останавливающимся ходом времени, подсчитывая, сколько минут упустил, и осознавая, сколько еще упустишь. Потому что измениться, сдается мне, невозможно. Проще видеть свои ошибки и продолжать совершать их снова и снова. Однажды ночью я разбил песочные часы на полке в гостиной: своим шорохом они мешали мне спать. — Григорий Викторович, на сцену! Киваю, не повернув головы и не особо вникая в смысл услышанного. Зачем? В памяти откладывается только одно — «пора». Сегодня мне придется исправить все, что натворил. Уже поздно, я знаю. Но лучше так, чем никогда, правда? И все же я почти ненавижу тебя за это. Стужа в душе, снаружи тоже изной, но что теперь поделаешь со мной. За то, что ты со мной сделала. Ненависть ранит сердце еще глубже, но какая разница? Я ведь влюбился в тебя с первой минуты нашего знакомства. Это — самое страшное. И еще то, что ты уверена: я пожалел о своем согласии быть твоим наставником. Ты относишься ко мне так, словно я не одинок в своих сожалениях. Я хочу выбрать что-то одно, ненависть или любовь, — так было бы лучше для нас обоих, — но не могу. У меня ничего не выходит, Нуки. С того момента, как ты появилась в моей жизни, все вдруг перевернулось, закрутилось, смешалось так, что не разобрать, где белое, где черное, где истина, где ложь. Я никогда не говорил вслух о том, что происходит. Но один твой взгляд, и ты ломаешь меня, подчиняя своей ветреной воле. Я больше не могу молчать. Иначе… Не знаю, что будет. Поболит и пройдет само, только мне все уже равно. Неправда. Зачем ты здесь сегодня? Нарочно? Девочка, ты смеешься надо мной, глупым и старым. Рвешь на части уставшую душу. За что? Блеск красного платья слепит глаза, и мне не остается ничего, кроме как вытащить из кармана темные очки. Но от твоего рыщущего, пронзительного взгляда они, конечно, не спасают. У беды очень странный вкус, ты не находишь? У каждого из нас своя жизнь, и другому в ней места нет. Твой парень забирает тебя после репетиций, а я еще долго стою во дворе «Фонографа с незажженной сигаретой в руке. Потом, спохватившись, хватаюсь за зажигалку, и снова задумываюсь о тебе до тех пор, пока истлевший фильтр не обожжет губы. Но я не чувствую ничего, кроме холода. Им меня заразила ты. — Потанцуйте со мной, Григорий Викторович! — Я не танцую, Даша. Тебе, быть может, все известно, иначе как объяснить твои игры? Ты дразнишь меня, манишь и тут же отталкиваешь. Ты рядом, но потихоньку, по секунде, по песчинке утекаешь сквозь пальцы. Когда ты проходишь мимо, даже не глядя в мою сторону, я ощущаю исходящие от тебя ледяные волны. И метут опять снега… Знаешь, этот чай, он — для одного. И танец — тоже. И жизнь. А мы… Кажется мне, что мы с тобою одно, но мир опять уходит из-под ног. Ты просишь меня выбрать на следующем голосовании Сашу и после растворяешься в ночи, грустно улыбнувшись мне через плечо. Я больше не злюсь. Потому, что страшнее моих безответных чувств к тебе может быть только прощание, которое ты, конечно, произнесешь первой. А мне остается разве что улыбнуться в ответ. Эта улыбка — та самая, «напоследок». — Отпустите меня. — Как скажешь. Но все не так просто. Не должна была наша игра закончиться так. Хотя, возможно, это и к лучшему. Я не знаю. А ты?..