Сердцу хочется кричать.

Я навещал Марко в больнице, узнавал как он. Он не говорил, но мог изъясниться жестами. Этот язык я знал, изучал, так же как и прочие, потому хорошо его понимал в отличии от Стар. В итоге мне приходилось быть для нее переводчиком. Семья Диазов учила этот язык, так как у них неодновременно какое-то время проживало двое глухонемых студентов по обмену. — Том, ты меня слушаешь? Голос матери вывел меня из моих мыслей, и оторвав взгляд от окна, вид из которого открывался на лаву, что стекала со скал, я перевел его в сторону женщины. Её кожа была темно-красного оттенка, длинные волосы амарантового цвета, над которыми колдовал её парикмахер. Её глаза были чисто-черными без белков, и были подведены. От этого они казались больше. Рога у нее шли по боками и были изящно загнуты. На ней было черное облегающее платье с чешуйками кранного цвета и пышными рукавами. Она любила это платье больше всех. — Да, слушаю. — Оно и видно. Опять витаешь в облаках. Том, это нам несвойственно, когда ты наконец будешь приземленным? На её слова я закатил глаза и снова уставился в окно. Я не видел Марко уже неделю. Интересно, как он? Всё еще в больнице, или может его уже выписали... Хотя нет, Стар бы мне сообщила об этом. А вообще-то могла и забыть... — Может матери скажешь, кто она? — С чего ты взяла, что я думаю о девушке? — снова обратил я на нее свой взор. — Может я о делах думаю. — О делах с таким видом не думают, и, раз не о девушке, то, неужели, о парне? — спросила она с неким удивлением. Ну так-то она угадала, однако с той точки зрения, с которой она посмотрела, я сам смотреть до сих пор не решаюсь, а ведь это чувство уже всерьез не даёт мне покоя. — Я угадала? Я промолчал. Вздохнув, она отослала парикмахершу, которая уже закончила колдовать над её — как ни странно — простенькой прической. Встав, она подошла ко мне, усевшись рядом на диванчик. — Давай, рассказывай. — Что тебе рассказать? — Том, мне знакомо твое состояние, и я даже готова угадать, что у тебя творится внутри. — Ну, попробуй. — Ты боишься признаться самому себе, что влюбился. И от чего-то мне вдруг захотелось одновременно и зарыдать и засмеяться, а ведь сказать то даже нечего. — Это всё сложно, — наконец выдавил я из себя. — Ничуть. — Ты серьёзно?! — я встал, чувствуя как поднимается температура тела. — Ты хоть знаешь, что это такое влюбиться в друга, причем в единственного! Смотреть ему в глаза и говорить, что он твой лучший друг и не более, хотя внутри так не считаешь! Ты!.., — я прервался. На меня из довольно большого кувшина, что стоял не так далеко, вылилась вода, и с шипением поднялась вверх паром. — Я потеряю его, если скажу, — уже более тихо говорю я. — В этом ты не можешь быть уверен, — она подошла. Подняв мое лицо за подбородок, улыбнулась. — Пока ты сам не примешь эти чувства, их никто не примет, и ты дальше так и будешь мучиться. — Почему ты так говоришь? — Ну, я же мать, а любая мама хочет в первую очередь счастья для своего дитя. А теперь иди к своему «другу», я прикрою тебя перед отцом.  — Спасибо. Я переоделся из строгого костюма в серые штаны и разорванную на концах темно вишневую футболку. После посмотрел на себя в зеркало. Я и до этого был на отца похож, а сейчас еще больше становлюсь похожим на него: кожа стала темновато-лиловой, три глаза, зрачки красного цвета, чёрные линии вокруг глаз и под ними. Многие думают, что это косметика, а нет, это не косметика. Два рога чуть потемнели и стали длиннее, как мне кажется. Острые зубы, заострённые уши и нос. Торчащие на макушке амарантового цвета волосы единственное, что было у меня от мамы. Мотнув головой, я открыл проход, и перешагнув, оказался в палате Марко. Он лежал, читая книгу, что по видимому принесли ему родители. Завидев меня он улыбнулся и отложил чтиво. — Привет, идешь на поправку? — он кивнул. Так похож на солнце, такой же светлый и теплый. В голове невольно прозвучали слова матери: Пока ты сам не примешь эти чувства, их никто не примет, и ты дальше так и будешь мучиться. Я приму их, но вот донести их до него я думаю будет не просто.