Осенние ночи коротки

Октябрь ворвался в Петербург незаметно, будто бы украдкой, прокрался свежим дождем, барабанящим крупными каплями по стеклу. Дмитрий вновь шел по улице, ветер ласково трепал его волосы, молодой человек прятал руки в карманы из-за холода. Шла третья неделя его пребывания в Петербурге, и город уже не казался особенно серым, несмотря на частые дожди и упавшие листья, что темнели, лежа на земле. «Я помнил свои первые впечатления о городе, впрочем, сейчас сказать могу абсолютно другое. Обычно города сперва поражают, мы изумленно смотрим на их особенности и восхищаемся их красотой, но после интерес становится не таким явным, если не исчезает вообще. С Петербургом случай абсолютно другой: сначала ты можешь принять его за серенький городишко, в котором располагаются достопримечательности, такие как Дворцовая площадь, Эрмитаж, Петергоф… Все это кажется таким элитарным, для престарелых критиков, явно знающих цену искусству. Но после серость становится привычной и даже разнотонной. Петербург — город нескучный, и чем дольше ты там находишься, тем яснее прослеживается в тебе желание удержаться здесь как можно больше. Размеренность уже как обыденность: не злит, не раздражает, а становится привычной, даже нравится моментами.» Библиотека виднеется, обозначается горящими окошками и словно бы чувствующейся тишиной. Охранник уже не задает лишних вопросов, старушка-библиотекорь приветливо улыбается, узнавая молодого человека, а в читальном зале уже собрались знакомые, что-то обсуждая.

***

— Следите за выражениями, молодой человек! — А я что — я ни что! — Вот именно, ничто полнейшее. Дмитрий закатывал глаза на подобные выражения: взрослые мужчины, а ругаются, подобно детям малым! Ладно, малые дети не ругаются матом. Ну, по крайней мере, они точно вели себя не как взрослые. Юлик, заметив скучающий и немного осуждающий взгляд Димы, присел рядом, широко улыбаясь. Уткин теперь не шарахался любого внимания со стороны членов кружка и вполне спокойно реагировал, если кто-то спрашивал его о чем-либо, или же просто заводил разговор о насущной ерунде. — Коля с Даней всегда такие, — пояснил он. — На самом деле, у них много общего. Больше, чем кажется на первый взгляд. Только вот два этих барана слушать друг друга не умеют. Вот когда научатся — наступит тишина и мир. А пока у нас тут разборки постоянные. — Да я уже успел заметить, — с улыбкой отозвался Дмитрий. — И было бы из-за чего спорить! — Тема спора всегда одна, — Юлий хмыкнул и, наклонив голову, вновь стал смотреть на ругающихся парней. — И называется эта тема, — он издал шумный вздох, драматично выдержав паузу, — «Убеди другого, что твое творчество не хрень». Дима ответил ему кивком головы, полностью соглашаясь. Сегодня в библиотеке было немноголюдно. Даня с Колей продолжали спорить, размахивая руками и тыча друг в друга листами бумаги, Михаил читал какую-то книгу, взятую у библиотекарши, а больше никого и не было. Ну, еще рядом сидел Юлик, который сегодня казался более спокойным, чем обычно. Вообще, Онешко казался человеком, у которого в заднице запрятан вечный двигатель, который получше любого шила заставлял парня носиться туда-сюда, выкрикивать предложения и постоянно брать какую-то инициативу. Дима поразился, узнав, что у него уже выпущены некоторые произведения, и те явно были больше тридцати страниц, хотя по Юлику нельзя было сказать, что это человек, который обладал усидчивостью и мог доводить дело до конца — уж слишком импульсивным он был. Но антипатии к нему абсолютно не возникало, наоборот, он располагал к себе. В небольшом коллективе Дима чувствует себя более чем спокойно, даже спор Дани и Коли не кажется ему слишком уж раздражающим: это даже не спор, а разговор на повышенных тонах. Ребята уже не брызжут слюной, доказывая свое субъективное мнение, а ведут диалог размеренно, сыплют аргументами, стараясь преподать свою личную неприязнь, как конструктивную критику. Уткин, на самом деле, не знает, зачем ребята это делают, но, возможно, с помощью друг друга они помогают себе творить. Есть такой волшебный тип писателей, которые начинают писать гораздо лучше, если их хорошенько покритикуешь. Вдруг Данила и Николай из разряда таких? — Кстати, Дим, — вновь подает голос Онешко, поворачиваясь к знакомому, — мне интересно твое мнение по поводу сборника. Как думаешь, у нас получится его сделать? — Дима непонимающе хмурится, и потому Юлик объясняет. — Я недавно предлагал собрать сборник стихов и рассказов на какую-либо общую тему. — А, помню, — отвечает Уткин, вспоминая, и кивает головой. — Знаешь, на самом деле это довольно-таки сложно. Нужно найти настолько нейтральную тему, чтобы смогли написать все. Любовь слишком заезжена, в дружбу веры нет, а вражда… Вражда бессмысленна. — Так, я не понял, и ты философ? — интересуется парень, чуть сощурив свои глаза. — Иногда в моей голове проскальзывают мысли из разряда «многовековых рассуждений», но я не уделяю им большого внимания — не моя направленность, — говорит Дима в ответ, внутри себя поражаясь тому, насколько он сегодня разговорчив с чужими людьми. Хотя, к Юлику он проникся сразу же, не видя в этом безобидном парне ничего плохого. — Юлик, а чем ты занимаешься помимо кружка? — интересуется Уткин, задавая вопрос на выдохе, едва собравшись с духом, чтобы спросить это. — Я учусь еще пока, в педагогическом. На историка, что логично, — беззаботно отвечает Онешко, — предпоследний курс. — Почему именно история? — осмелев, произносит Ларин. — Существует великое множество тем, о которых можно писать, а ты пишешь о том, что уже давно прошло. На это Юлик лишь тихо смеется. — Знаешь, натура у меня такая — все анализировать. Только вот мне интересны не сами события, а их причины и последствия. По сути, все время для нас — это череда причин, событий и последствий. Причем, как кажется мне, люди глупы, обозначая событие, как главное в этой цепи. Нет, — Онешко покачал головой, — самое важное — это причина. Все происходит из-за этих чертовых причин. Любое действие или бездействие вызвано причинами. Потому для меня это настолько интересно. — Я бы хотел почитать что-нибудь твоего сочинения, — Дима уже абсолютно расслаблен — разговор с Юликом приносит ему лишь одни положительные эмоции. Беседа кажется ему настолько интересной, что внутренний интроверт в нем замолкает, и Уткин не избегает общества Онешко. — Давай свой адрес электронной почты — туда пришлю. А потом, если захочешь, и Вконтакте спишемся, — отвечает парень, протягивая Дмитрию блокнот с карандашом, чтобы тот оставил свою почту.

***

Когда ребята решают, что уже пора расходиться, Дима не препятствует этому — он вдоволь наобщался, поразмышлял, немного почитал, а так же понял, что Коля визжит громче Дани. По крайней мере, сегодняшняя перепалка доказала это. Уткин с улыбкой идет по улице, рассматривая вечерний город и наслаждаясь погодой. Пусть в Петербурге резко похолодало — это не может испортить Диме настроение. Молодой человек идет, вполне готовый творить, уже знающий, о чем он напишет в своей тетради сегодняшним вечером. На душе приятно и спокойно, мысли связаны и, кажется, уже собираются в нечто осязаемое и явно нужное. Вот он — прекрасный момент для писателя, чтобы написать хоть что-то, пусть и небольшое, но хорошее. На одной из улиц, где отсутствует пешеходный переход, Дима неторопливо передвигается по обочине. Его взгляд направлен на дорогу. С тротуара сходит молодая девушка, переходя дорогу. На ее голове по-нелепому сидят наушники, короткие волосы собраны в забавные хвостики, она идет в молодежной куртке и юбке. Все в ней выдает или подростка, или просто молодую девушку, которой не более двадцати лет. Свет фар мгновенно озаряет полутемную улицу. А потом и растекающуюся кровь по асфальту. Дима останавливается в шоке и осматривает дорогу вновь. Девушка уже не идет — лежит в неестественной позе, вокруг ее головы алеет пятно крови, а рядом стоит машина, фары которой освещают эту картину. К горлу мерзким комом подкатывает паника, и Уткин не придумывает ничего лучше, как побежать домой, стараясь не задумываться над тем, свидетелем чего он стал.