My Deadly Sins: Bloodshed

Стоит кинуть взор на соседнюю камеру, как сжимается сердце. Резкие покалывая, от которых подпрыгиваешь в страхе за свою жизнь, пытаясь ровно дышать и контролировать ситуацию. Вновь адская боль, которая преследует меня уже несколько месяцев. Он был мертв. Феликс. Мне не хватает его сумасшедших рассказов, его уничтожающего взгляда настоящего психопата. Мне просто его не хватает. Его посадили на электрический стул 3 октября, когда я имела честь встретить свою первую и последнюю любовь. Теперь я одна, и мне одиноко от того, что слышу собственный голос в темноте. Никого нет рядом и ощущаешь себя никому не нужным. Это состояние одолевает меня почти месяц, после смерти единственного друга. Ведь только он мог меня понять, утешить, рассказать что-то новое, то, чего я еще не знала из его жизни. Елена. Ее имя срывается с моих уст и хочется плакать, биться в истерике. Меня больше не мучили мысли о самоубийстве, как месяц назад. Сейчас все по-другому, но моё мировоззрение осталось прежним. Я до сих пор хочу ее, как хотела раньше. Легкая улыбка на моем лице дает понять, что я все помню, практически все, в мельчайших подробностях. Мне нужен был лишь месяц, чтобы все вспомнить. Вспомнить ее светлые волосы, испачканные в ее же крови. Ее бренное тело, лежащее на грязной, холодной земле, такое бледное, изуродованное моими сладкими пытками. Теперь я со смехом вспоминаю то, что она мне сказала. Она лишь притворялась. Уверенная в своих силах, она появилась передо мной месяц назад, подарив последний, как она думала, поцелуй, и ушла, оставив меня гнить в этом месте. Ее поцелуй сладок, как и она сама. Во снах она является ко мне в обнаженном виде, в разных позах, дает себя попробовать, и я охотно исполняю ее просьбы. Сны – единственное «место», где она желает меня также сильно, как я желала и желаю ее до сих пор. Волосы ее темнее темного, что придает ей образ стервы. Я сделала ее такой, сделала из нее своего «клона» с извращенными мыслями, рассуждениями, взглядами. Все это в моей голове, и мне не с кем поделиться этим, некому высказаться. Убив Феликса, они убили часть меня. Сложно сказать, что я любила его, как мужчину. Как бы банально не звучало, но любила его как друга. В тот момент он заменял мне всех, но только не отца. Но теперь Феликса нет. И я сижу в темной камере психиатрической больницы в гордом одиночестве, желая видеть напротив своей камеры живого человека, чуть похожего на любимого друга. Пусть он будет рассказывать сумасшедшие выходки, которые проделал в молодости или продолжает делать их по сей день, пока не оказался тут. Хочется хоть с кем-то поговорить, излить раненую душу. Вошканье в соседней камере с левой стороны. Кто-то не может уснуть. Понимаю. Я не испытывала радости, общаясь с этими людьми, которые тихо просиживали свои дни в лечебнице, надеясь на скорое освобождение. Все мы мечтаем оказаться на свободе, ведь мы такие же люди, которые могут иметь семьи или уже имеют, находясь тут. Мы ищем себе подобных. Ищем и теряем, вновь находим и обещаем друг другу, что больше никогда не будем расставаться, но в один миг ты теряешь этого человека из виду – он пропадает, возможно, навсегда. Так пропадаю я, отсиживая пожизненный срок. Она сказала, что я не выйду отсюда. Возможно, она права. Пройдут месяцы, годы, десятки лет, но, может, когда-нибудь я окажусь в мире нормальных людей, сделаю глоток свежего воздуха и вновь вспомню всю прелесть моего безумия, того самого, которое преследует ее в ночных кошмарах. Эти кошмары вечны, как буду вечна я в ее памяти. В этом аду я давно чувствую себя, как дома. Уже восьмой год пошел, и так быстро летит время, что даже не успеваешь повернуть голову назад, в прошлое, как оно постепенно уходит, забывается. Меня даже не удосужились перевести во второй блок, все-таки я веду себя прилично, тихо и сдержанно. Санитары перестали мне доверять, когда я откусила молодому парню, новичку в деле за присмотром психически больных людей, правое ухо. Все могло быть иначе, если бы он не грубил мне, хотя его предупреждали. Не люблю, когда мне хамят. Ничего не поделаешь, когда отказывают – с этим нужно мириться в какой-то момент, но его хамство и уверенность в себе сыграло с ним злую шутку. Он работает до сих пор, но практически никогда не попадается мне на глаза. Жаль, что мне так и не удалось оставить его ухо как трофей. Даже наша спортивная площадка не изменилась. Только год назад я решилась выйти на нее и поиграть в баскетбол с уже знакомыми мужчинами, которые в тот момент радовались жизни. Такая мелочь – игра в мяч со знакомыми по лечебнице – но для них это было что-то особенное, что-то прекрасное. Свежий воздух, радостные крики девушек, которые постоянно на нас глазели. В этот момент чувствуешь, как жизнь бурлит, даже в таком забытом месте. Но как бы мне не было хорошо, возвращаясь в камеру, я медленно умираю. Пациенты много раз хотели себе представить это место как рай, где они избавлены от забот, хлопот, где они могут расслабиться, прожив трудную жизнь в муках и страданиях. Здесь они страдают не меньше, и их душераздирающие крики в истериках слышатся по всей территории психиатрической лечебницы. Они так же, как и я, бились в припадках о стены, стараясь как можно быстрее покончить с собой. Не мучить себя и не жить бурной фантазией, которая постепенно становится извращенной. Может, я уже пережила эти мучительные моменты в своей жизни и спокойно провожу свой досуг сама с собой, вспоминая беззаботное детство и юность, как в первый раз поцеловалась, как встретила свою любовь. Уже не так больно вспоминать ее образ и то, что случилось. Потирая шрам на правой ноге, как нечто иное, реальное воспоминание, я плачу, улыбаясь, но так редко. У меня остался шрам от огнестрельного ранения, который сделал она, а я оставила след своих зубов на ее шее. Вспоминая нашу встречу, я мельком заметила следы своих зубов. Шрам на вечную память о сумасшедшей любви, которую я могла тебе дать.