My Deadly Sins: Bloodshed

Глаза закрываются от усталости, и чувствую, как подкрадывается сон. Сейчас я не могу спать, тем более на руках санитаров, которые меня волоком тащат в комнату ожидания. Они знают, что перед тем, как меня куда-то тащить, нужно вколоть дозу успокоительного, чтоб не получилось, как с тем молодым санитаром. Ну, не виновата я, что так агрессивна к хамам. Ноги волочатся где-то позади, и чувствую боль в области плеч – парни держат меня слишком сильно. Не удивительно, что все мое тело в синяках от их прикосновений. Пытаюсь встать на ноги, но они несут меня быстро, и не успев поставить стопу на пол, как носки вновь трутся о холодный пол. Тело дрожит от холода, от их ледяных, сильных рук, которые вцепились в мои плечи и руки, от чего на моей коже появляются мурашки, а пальцы вовсе онемели. Шмыгая носом, я постоянно поднимаю голову, чтобы видеть путь, по которому ведут меня два санитара, один из которых хорошо мне знаком. Морган Стоул, работающий санитаром уже несколько лет, сопровождал меня при каждой возможности. Он умел успокаивать, по крайней мере, учился и старался. Именно он с каким-то парнем, которого я не успела даже запомнить, привел меня к Лене столько лет назад. Но за это время, что он сопровождал меня, так и не научился вежливости, любезности. Может, потому, что мы психически неустойчивые, смешанные с грязью, люди? Что за неуважение? На их лицах маски безразличия и хладнокровности. Им все равно, что было, что есть и что будет. Они также обречены на вечные страдания и муки, постепенно перенимая наши привычки, разговоры, поведение и мысли в целом. Улыбка на моем лице их раздражает, но санитары терпят, не обращают на мое довольное состояние никакого внимания, словно я овощ без эмоций и чувств. Только ко мне проявляется такая неприязнь или у меня паранойя? Меня сажают на стул и связывают руки за спиной, чем вызывают у меня тревогу в душе и беспокойство. Никакого контроля над ситуацией. Они видят страх в моих глазах и на их устах такая же сумасшедшая улыбка, которую наблюдают только у психически нездоровых людей. Дверь закрывается, и я остаюсь одна среди тьмы, но впереди виднеется лучик света – лампа, которая кажется мне спасением от всего ада, который меня окружает. Меня кто-то ожидает, судя по тихому ерзанью на стуле. Подозрительно щурясь, пытаюсь разглядеть черты сидящего напротив человека, хоть что-то, чтобы удовлетворить любопытство, но я вижу лишь его руки, скрещенные на столе. Руки мужчины, смуглые, на безымянном пальце правой руки светлый след от обручального кольца. Эти руки я знаю с самого детства. - Привет, Саш, - от голоса отца сердце бьется чаще, словно передо мной ангел хранитель, который не даст меня в обиду. - Пап, - глаза непроизвольно закрываются, но я пытаюсь устоять под натиском, смотря на яркий свет. – Я так рада, что ты здесь. После моих слов он показался на свет свое морщинистое лицо и седую бороду с короткими волосами. Я вижу его не так часто, как хотелось бы. За эти восемь лет он – единственный луч света в этом жалком, грязном и темном месте, где я медленно умираю. - Пойдем домой? – вдруг спрашивает он с усталой улыбкой на устах, такой задумчивый. - Домой? Я уже дома, - сухо кидаю, и мои глаза отражают глубокую печаль, которая настигла меня в следующую минуту. - Это не твой дом, милая. Я молчу, внимательно прислушиваясь к его движениям. Он встал и подошел ко мне со спины, наверное, чтоб освободить мои руки, но я настолько обессилена, что мне уже все равно, что со мной будет. Пускай убьют, даже легче станет, и я никого не буду беспокоить, не буду бесхозно сидеть в камере, напоминая своим видом о своем существовании. Мои руки свободны и я внимательно осматриваю запястья, потирая их. За эти восемь лет я уже привыкла называть это место моим новым домом, новым адом, в котором с каждым годом чувствуешь себя комфортнее, среди общества таких же ненормальных. Свое общество. - Не мой? Тогда где мой дом? - Я покажу тебе, - он нежно касается моей спины, как всегда касался. Шмыгаю носом от холода, кривя губы. В какой-то момент, мне не приятны эти действия – они омерзительны, не приятны. Выгляжу как побитая собачонка, которой нужна помощь. Как низко я пала за эти годы. Если бы Лена видела меня в таком состоянии, на ее устах уже была бы усмешка, пренебрежение в мою сторону. Я хочу уйти отсюда, далеко, навечно, чтобы не вспоминать самые тяжелые восемь лет в своей жизни. Я киваю головой, соглашаясь со словами отца, который освободил мои руки за несколько секунд и уже поднимает меня со стула, словно беспомощного инвалида. За столько лет чувствую нежные, любящие прикосновения близкого человека, которые не причинят мне вреда, чем руки хладнокровных санитаров. - Пойдем, - нежно кидает он, держа меня за плечи. Послушно иду туда, куда меня направляет отец, в противоположную сторону комнаты ожидания. Меня убьют, посадив на электрический стул, а до смерти со мной решился повидаться отец, чтоб сказать, что все будет хорошо? Что меня ждет за дверями, которые скрыты в темноте одной из жалких комнат психиатрической лечебницы? Или меня просто повесят, посчитав нужным не тратить на меня электричество? Резко накинут мешок на голову, как я только переступлю порог, и потащат мое бренное тело на виселицу, чтоб порадовать сатану очередным постояльцем. Меня больше нет. Я умерла восемь лет назад, когда она подарила мне последний поцелуй в моей жизни. Отец несет лишь мое тело, в котором нет души, нет сожаления, нет сострадания и прочих положительных качеств любого, доброго человека, живущего обычной жизнью и не пытавшего убить единственную любовь. Тогда кто же я? Субстанция? Обычный мешок с костями, завернутыми в кожу? От моего прекрасного тела нет и следа – за долгие годы мое тело изуродовали, я сильно похудела и, смотря на себя, вижу собственные ребра. Не понимаю, как в таком теле еще существует жизнь, жалкая, никчемная, разрушенная. Касаясь холодного металла двери, я толкаю ее вперед, и она послушно открывается. Яркий свет слепит глаза, и я отворачиваюсь, прижимаюсь к отцу от внезапности. Слишком ярко для очередного белого коридора этого дурдома, но я прохожу вперед, исчезая в ярком свете. Прикрывая глаза ладонью, вытягиваю другую руку и провожу ей в воздухе, пытаясь что-то нащупать на своем пути, и я нащупала. Решетка. Вновь кольнуло в сердце, и я загибаюсь от боли в грудной клетке, крепко взявшись за решетку. Это место – тюрьма, откуда ты хочешь выбраться и мне действительно казалось, что я перехожу из одного блока в другой, вдыхая запах свободы лишь несколько минут. Отец ловит меня в последний момент, когда я не чувствовала своих ног и уже падала на сухую землю. - Все в порядке, все в порядке, - повторяет он мне на ухо, поднимая с колен. Глаза привыкли к свету постепенно, и я могла посмотреть на то место, в котором оказалась. Моя маленькая свобода, та самая свобода, которую я заслужила за столько лет заточения. Здесь нет санитаров, которые только и делают, что стоят около тебя, сверлят взглядом, готовясь к нападению, если я посмею убежать. Ограждение. Эта решетка – преграда для меня оказаться на свободе, оказаться в мире здоровых людей. На устах появляется улыбка. Не знаю, почему. Может, от переполняющей меня радости оказаться тут, практически на свободе? Может, что отец сопровождает меня в путь, в тот самый путь, где больше не будет страданий и унижений? Не знаю. За решетками я вижу так давно знакомые мне высокие стены из темного кирпича, которые идут в самый конец «свободного» коридора. Отец подталкивает меня. Вдохнув полную грудь воздуха, я словно оживаю, становлюсь чем-то большим, чем просто существо, заточенное в клетку и постепенно теряющее здравый рассудок. Прохладный ветер играет с моими темными волосами, гладит меня по бледному лицу. Здесь никого нет, кроме нас. Кажется, что это наш маленький мир, где нас никто не будет тревожить, никто не обидит. Отец видит, как я расцветаю, как появляется блеск в глазах, как я ощущаю мир свободы. Я живу. Откуда у меня столько сил передвигаться? Я иду к противоположному концу здания, ускоряя шаг, словно луч света в темном тоннеле. Дикость. Ощущаю себя диким человеком, вечно прожившего где-то в лесу и люди, нашедшие его, показывают свой быт, что кажется для него одним из чудес света. Не успев даже притронуться к двери, как она открылась сама и на мои глаза попадается Морган Стоул, внимательно изучающего меня взглядом. Я встала, как вкопанная, словно передо мной сама Смерть, которую я вдруг стала бояться. Он чему-то усмехнулся, наверное, резкому изменению моего лица от радости к паническому ужасу. Отец рядом, держит меня за плечи и, взглянув на Стоула, направляется внутрь здания. Опять темные, безжизненные комнаты, по которым меня ведут, и Морган явно нервничает. Может, думает, что я сорвусь на него и нападу, как на других санитаров? Прости, сегодня не смогу уделить время такому омерзительному типу, как ты. Ком в горле и я не могу поинтересоваться, куда меня ведут, где я окажусь после этих перебежек из одного сектора в другой. Я не помню этих коридоров, хоть они одинаковы. - Вы уверены? – спрашивает Морган у моего отца, поглядывая на меня с опаской. - Абсолютно. Открывайте, - кидает он в его сторону и, держа меня за плечо, я чувствую, как сам он начинает нервничать. Старик открывает дверь с какой-то неохотой, а может, с жалостью к моему отцу. Я знаю этот взгляд. Его нельзя перепутать, когда видишь постоянно, при каждой возможности. Солнечный свет проникает в коридор, но на этот раз я уже пристально смотрю вперед, ожидая конца. Надеюсь, хорошего. Запах травы. Мне не показалось, я чувствую запах травы, такой же, которая росла у нас. Перед моими глазами открывается мир, живой. Глаза расширяются от удивления, от искреннего удивления, с которым хочу просто бежать вперед, чувствовать ногами землю, но пристальный взгляд Моргана в мою сторону заставляет меня сдерживать чувства, и я медленно прохожу вперед, под присмотром отца и санитара. Большое поле, больше нашей площадки, и я иду по нему, направляясь к машине. К нашей машине. Но как бы хорошо мне не казалось в этот момент, я все еще нахожусь в аду. Он окружает меня с каждой стороны, чувствую каждой клеточкой своего тела, ощущаю презренные взгляды психически больных людей, смотрящих в окна. Не хотелось, чтобы кто-то видел мое освобождение, но они смотрят сквозь решетки, скалясь. Отец, как истинный джентльмен, открывает дверь машины, и я сажусь на заднее сиденье, видя сложенные вещи, которые мне надо будет надеть. Наконец, я сижу на чем-то мягком, теплом, вокруг нет решеток или чего-то подобного. Вижу, как отец прощается с санитаром, настороженно посматривая по сторонам – никто посторонний не должен это видеть, и вскоре садится на место водителя. Мой усталый взгляд ловит Морган, и я отворачиваю голову, чтобы больше никогда не видеть его лицо, больше никогда не ощущать его холодных рук на моей коже, больше никогда не видеть его странную улыбку. - Готова? – интересуется отец, смотря в зеркало заднего вида. - Всегда готова, - устало улыбаюсь я, вспомнив, как в детские годы он учил меня этой фразе. Звук мотора словно оживил меня, и я смотрела только вперед, на длинную дорогу, уходящую куда-то в бесконечность. Даже через стекло чувствую пронзительный взгляд санитара, который провожает нас. Меня передернуло от непонятного нарастающего чувства внутри, но так больше и не осмелилась посмотреть на старика, с которым знакома столько лет. - Переоденься, - нежно кидает он, смотря на дорогу и крепко держась за руль. - Хорошо, - дотронувшись до вещей, я не узнаю среди них мои штаны и футболку – отец купил новые. – Куда мы едем? – спрашиваю я, снимая с себя одежду лечебницы – теперь она мне не нужна. - Куда захочешь. - Домой, - сухо бубню я себе под нос, надевая темные джинсы. После надела футболку – оказалась по размеру, что удивило меня. Отец даже не знал моих «новых» параметров, которые я приобрела в больнице, но на устах появляется улыбка. Он знает все. На коврике стояли мои старые кроссовки, которые я носила еще в школе, но откинув воспоминания, надеваю их. Интересно, меня кто-нибудь узнает? Хоть кто-нибудь, кто помнит меня с самого рождения? Боюсь даже смотреть в зеркало, боюсь увидеть в отражении худощавую девушку с бледным лицом и впалыми щеками, которая провела часть своей жизни впустую, но глаза сияют. Стоило мне отдалиться от этого места, как глаза приобрели цвет. Думаю, через некоторое время я буду в прежней форме, со смуглой кожей, развитой мускулатурой, подтянутым телом. Внешние данные можно поправить, изменить, но то, что есть внутри, уже никогда не изменишь. Мне уже никогда не удаться забыть эти восемь лет, которые я провела по собственной ошибке, не просчитала того, что нужно, не уделила внимание мелочам. Это уже не я, а если я, то другая. Да, теперь я другая на всю оставшуюся жизнь, надеюсь, длинную и счастливую. Но разве может быть у человека с психическими отклонениями счастливое будущее? Может ли он создать семью, имея извращенные наклонности, без которых не может жить? Настанет время, и я буду совсем другой. С другой внешностью, с другим именем, буду жить там, где никто не знает девушку по имени Александра Аксёнова, никто не будет знать ее ужасное прошлое, где она была последние восемь лет и за какие грехи ее посадили в психиатрическую больницу.