Десять тысяч поцелуев

Когда не можешь слышать — учишься вслушиваться. Чья-то жизнь под пальцами то полновесно бьется, то едва трепещет как высохший ивовый лист. Качнуть головой налево — туда, где, волей Махала, сохранились Лекарские палаты. Туда, где — той же волей — есть надежда. Всех разом, тяжелых и совсем легко раненых. Всех без разбору. Ори, с рассеченным орочьей саблей лицом. Пятерых из Эсгарота. Полдюжины тех, что пришли с Даином. Двоих эльфов. Бофура, у которого рука перебита и вывернута, а из локтя торчит осколок кости. Бофур утверждает, что это все ерунда, и рвется помогать. А когда Оин настаивает — Гора с наслаждением прислушивается к великолепному образчику гномьей ругани. Оин не слышит слов, но понимает. — Уйди, некогда. Там обезболивающий отвар в чане, выпей два ковша. Бофур уходит. Наверное, продолжает ругаться. Потом приходит снова — рука перевязана, зато вторая вполне годится на то, чтобы держать носилки. Направо Оин не смотрит. Направо — это вниз, вниз, в самое основание Горы, в древнюю усыпальницу. Справа всем распоряжается Глоин, и никто не смог бы упрекнуть того, что помощь нужнее живым. Не дать погребения — хуже только предательство. Умереть за Гору — честь. Оин это знает. Но направо старается не смотреть. Золотистые растрепавшиеся косицы, залитые кровью. Плечо, и шея, и висок, и еще что-то. Глоин делает шаг, собираясь проводить Фили туда, где тот упокоится со славой, но Оин качает головой. — Подожди. Там, в мокрой, прилипшей к телу рубахе, там, где кольца кольчуги распались под ударами и царапают ладонь. Там — он слышит, слышит упрямый голос жизни. — Налево. Глоин отступает, качает головой, улыбается шало, неверяще. Гора говорит о чужеземцах, Оин оборачивается. На недовольство нет времени, а вот помощь... Помощь очень нужна. Двое в похожих одеждах — очень много ткани, плащ, гибкая кольчуга из металла и кожи, а под ней юбка, а под ней штаны... словом, эльфы. За своими пришли, понимает Оин. Один из эльфов сразу уходит туда, налево. Второй остается рядом, говорит что-то. Оин качает головой: мол, по-эльфийски не разумею, да и некогда. И вообще — глухой я, глухой, не до тебя. Эльф не боится замарать одежды, впрочем, те странным образом остаются чистыми. Сам Оин уже давно в потеках крови, — своей и чужой. Заскорузлые пальцы хочется вымыть. Кровь высыхает на них, ссыпается бурой пылью. Бофур, Двалин и Бильбо приносят Кили. Оин слышит. Точнее, не слышит. Пустота. Качает головой, кивает брату. Глоин перехватывает у Двалина носилки, пытается отстранить хоббита, тот упирается. Эльф обходит их всех, наклоняется к лицу Кили, и Оин понимает, что остроухий тоже слушает, только по-своему. Бильбо замирает и вытягивает шею. Двалин сурово смотрит на эльфа, кажется — сейчас ударит. Глоин осторожно разворачивает носилки, хоббит, ухватившийся за одну из ручек, едва не падает, словно, если они все побегут бегом, что-то может измениться. Процессия двигается налево. Оин ловит взгляд брата, вскидывает брови — спрашивает. — Говорит — еще можно спасти. — Брат отвечает на кхуздуле, беззвучно, Оин читает по губам. Поворачивается к эльфу, но на бесстрастном лице того никаких ответов. И вопросов тоже никаких. Оин вдруг замечает, что все эльфы похожи друг на друга. — Останешься тут? Эльф словно вслушивается, глядит в глаза, потом медленно кивает и отворачивается. Оин бежит следом за носилками. Времени нет. *** — Нет, ЭТИМ я перевязывать не буду. — Да? Оин меряет полурослика злобным взглядом. Мохнатые ступни Бильбо упираются в пол так, словно он стоит не на незыблемой тверди скалы, а на плоту, скользящему по бурному Долгому озеру после весеннего разлива. Глаза прищурены, волосы взлохмачены, в глазах недобрый огонек. Оин точно знает: когда на хоббита находит упрямство, спорить бесполезно. То есть, наверное, можно найти аргументы. Но терпения не хватает. А главное, не хватает времени. Под котелком потрескивает горелка, и надо бы добавить... — Стирать сам будешь, — сдается Оин и торопится за тяжелую кожаную занавесь, скрывающую дубовый стол, на котором в беспорядке навалены травы и разбросаны пергаменты с рецептами. Помешать и добавить действительно нужно сейчас, но отчего-то спешка сильно смахивает на капитуляцию. Оин невесело усмехается. Бильбо, успевший узнать, где что можно раздобыть в Горе, отправляется к хозяйственному Бомбуру, отвоевывает у того новехонький медный таз, дав все возможные клятвы, что вернет. Впрочем, Бомбур ворчит для порядка, — все знают: если Бильбо чего-нибудь просит, так не для того, чтобы забрать с собой в Хоббитанию и приспособить к хозяйству в своей устроенной норке. И даже не для того, чтобы преподнести в дар эльфийскому королю. Это значит, что в той части Горы, где издавна располагались Лекарские палаты, снова возникла нужда. Находится и кусок чего-то, по мнению Бильбо, похожего на мыло. И он, вздыхая неизвестно почему, принимается отстирывать от крови и грязи тряпки, которыми здесь пользуются для перевязки. Потом полощет их в соли, потом снова стирает. Оин ничего не говорит, но когда полурослик начинает снова заниматься стиркой, и чистых тряпок для перевязок начинает хватать другим — благодарит хоббита. Тот мотает головой как-то вбок, словно хочет что-то сказать, но не решается. — Да я и сам знаю, что лучше чистым, но только где время, и... — вздыхает Оин. Глаза у него красные от недосыпа, а борода растрепалась так, что пришлось стянуть кожаным шнурком, чтоб не мешалась. Того гляди вовсе обрезать придется, не расчешешь ведь потом. — Точно, — так же грустно отвечает хоббит. Бильбо думает о другом. О том, что даже чистые тряпки для перевязок не помогают, и раны открываются снова, и что он ничего не понимает в орочьих ядах. Потом вспоминает, как в детстве матушка говорила: если вдруг кто поел несвежей рыбы, надо съесть горелую корку хлеба. А лучше вообще растолочь кусочек березового угля... — Оин, тут топят березой? — Зачем тебе? Оин снова исполнен подозрительности. Но пытается вспомнить, какое именно дерево хоббит называет таким странным словом. * * * — Фили! — Оин! — Фили! — Я помню, как меня зовут, — по губам читает Оин. Слуховой рожок, который ему сделали, он вечно где-то забывает. — Борода не доросла еще мне хамить, — буркает Оин в ответ. — Ты же понимаешь. Мне надо встать. Чем скорее, тем лучше. — Если ты сейчас встанешь, можешь сразу в усыпальницу идти. Как раз на пороге сдохнешь, тащить не придется. — Ничего, — усмехается Фили, свежий шрам на лице жутковато натягивается. — Дотащите, не переломитесь. Оин пытается придумать достойный ответ. И понимает, конечно, что никакие ответы Фили не остановят. Потому что эреборский трон первым делом восстановили. А когда трон стоит без хозяина, слишком много разных седалищ норовят на нем умоститься. Даже не только гномьих. Кстати, проверить одного из городских, которому, бедолаге, орочья стрела точно в зад попала. И был бы еще только туда ранен, и на пузе бы перемогся, так нет, и спереди утыкали, и сзади, вот и лежит теперь на боку, и не перенесешь его. Постель Фили пуста, Оин поворачивается к проходу, почти ожидая увидеть в проеме полусогнутую, держащуюся за стену фигуру. Но там никого не оказывается. На самом деле Оин не сомневается в Фили, теперь Фили их король, пусть даже его еще не короновали. Да если бы Фили и не был королем, все равно, — этот справится. И кровь не водица, и нрав — булатная сталь. Оин нетерпеливо отдергивает полог из небеленой ткани, отделяющий небольшую часть Палат, где лежат тяжелые. Глаза не сразу привыкают к полутьме, но когда привыкают, Оин сразу видит Фили, и впрямь держащегося за стенку и упрямо ползущего на подгибающихся ногах к постели брата. Сквозняк теребит ткань, треплет небрежно перевязанную бороду, почти гасит вправленные в ниши светильники, и в этом моргающем, неверном свете Оин видит, как на постели Кили словно поднимается непрозрачная тень. Пальцы сами собой сплетаются в оградительном знаке — защити, Махал-создатель, и ты, Дарин-праотец... Морок исчезает — вовсе не отлетающая душа явила себя. Полурослик, нередко задремывающий рядом с постелью, смотрит на Фили в упор, и его пальцы отпускают эфес меча. Глаза, вспыхнувшие в полусумраке, как у чудовища из древних сказаний, становятся обычными, подернутыми пеленой усталости глазами хоббита. — Ему... кто-то угрожал? — Фили истолковывает жест полурослика по-своему. — Здесь, в Горе? — Нет, — тихо отвечает Бильбо. Оин вытягивает голову, чтобы видеть губы полурослика. — Просто... мало ли. Фили кивает, садится рядом с братом. — Ты зря встал, — шепчет полурослик, глядя, как ладонь Фили осторожно касается лба брата, невесомо стирает испарину. — У тебя на плече кровь опять пошла, и на ноге тоже вот... Я сейчас, протереть... Пользуясь вовсе не придуманным предлогом, полурослик исчезает, возвращается с ковшиком отвара и тряпицей. — Мы уже для него приготовили комнату, наверху, — быстро говорит Бильбо, подступая к Фили с явным намерением обработать тому раны. — Там воздух, и все, даже Гэндальф, говорят, что это лучше... Фили задумчиво смотрит, как полурослик стирает с его руки подтеки крови. — А чего раньше не переносили? — Ждали, пока ты проснешься, — Бильбо пожимает плечами. «Тебе теперь решать», — слышит в этой фразе Оин. Видимо, и Фили слышит то же самое. Оборачивается, смотрит на того, чьему мнению в вопросах лечения привык доверять. Оин степенно кивает, одобряя. Бильбо коротко, торжествующе улыбается — на миг, всего на миг, и Фили этого, конечно, не замечает. — Переносите конечно. Мне только покажи потом, где эта комната. Оин думает, что чем меньше раненых на его попечении, тем лучше он сможет им помочь. Думает, что Кили там будет хорошо. Потом ему в голову приходит неожиданная мысль, и от нее он ощущает какую-то внезапную, сильную обиду. — И что, Бильбо, ты тогда сюда спускаться не будешь? Мне помогать? — Конечно буду, — недоуменно отвечает полурослик. — Если тебе нужна моя помощь. — Врать не стану, пригодится, — довольно и степенно отвечает Оин и задергивает полог. Фили осторожно, чтобы не рухнуть от слабости самому, наклоняется к брату и касается губами виска — то ли даря неловкую нежность, то ли проверяя, силен ли жар. Выпрямляется и остается сидеть рядом с братом. И терпеть рядом Бильбо.