Десять тысяч поцелуев

Светло и спокойно, и где-то рядом слышен голос брата, и напротив сидит дядя, подперши голову рукой, и они о чем-то говорят, но он не запоминает, о чем — как бывает от хорошего пива. Хмель и задор, а над чем смеялись — поди вспомни... Потом внезапно и сильно начинает ныть ухо. Кили даже проверяет на всякий случай — не дядюшкины ли железные пальцы тому виной. А то ведь не раз и не два бывало... Но дядя сидит напротив и даже согласно кивает чему-то, и Кили приходится обернуться назад — надо же проверить, кто это осмелился его за ухо взять... и нырнуть с головой в вязкую, трескучую тишину, полную такой боли, что даже застонать не получается — перехватывает горло. Треск в тишине оказывается маленьким фитильком, горящим рядом с изголовьем. Все это: своды и изголовье постели, и лежащего на ней себя, Кили видит словно со стороны. Жалко – борода так и не выросла толком, не успела. Потом замечает: в ногах постели какой-то странный ком, словно кто-то спит в изножье, свернувшись тугим кошачьим клубком и подобрав под себя руки и ноги. Кили становится интересно и озорно, он пытается подобраться поближе, заглянуть — кто это хоть... И снова проваливается в ту же полную боли тишину, словно шагает в пропасть. Падение все еще длится, и он пытается открыть глаза — надо же выяснить, кто там, наконец... Глаза режет немилосердно, и он стонет, не слыша собственного голоса. И ухо — морготово проклятье! — болит все так же. Как будто Торин за очередную проказу собрался его окончательно оторвать. Клубок в изножье моментально распутывается, поднимаясь растрепанными отросшими волосами, сонно моргающими карими глазами, каким-то постукиванием — и вдруг приближается, словно прыгает к лицу. Кили пытается открыть глаза пошире. В губы тычется глиняный край, следом льется неведомая жидкость, горько-соленая, как красная соль. Но он, оказывается, так хочет пить, что пьет это — тепловатое, отвратительное —жадно, словно его потчуют настоявшимся добрым элем. — Вот, сейчас полегче станет, — приговаривает ему на ухо знакомый голос, потом чья-то ладонь касается щеки и горящего уха, и странным образом от прикосновения действительно становится легче. Сбоку него возятся, и, кажется, поворачивают ему голову, но Кили еще слишком слаб, чтобы противиться, к тому же еще не решил, нужно ли это. Ему вроде как накладывают повязку, снова что-то льется, и боль в ухе уходит совсем, и это так здорово, что Кили не выдерживает. — Оторвал наконец? — кое-как, заплетающимся языком интересуется он. Сбоку происходит что-то интересное: движение, и что-то падает, бьется, расплескивается, отчего гном силится повернуться и посмотреть, что это там такое веселое — и без него. Сначала он видит обтянутый вытертыми мятыми штанами торчащий кверху зад, потом опрокинувшийся табурет, а потом залитый какой-то жижей пол, усыпанный глиняными осколками, русоволосую голову и руки, собирающие самые большие черепки. И все вместе — неуклюжая поза, странные штаны на каких-то веревках, маленькие ладони — вдруг подсказывает ему ответ, и этот ответ совершенно точно означает что-то важное. Что именно, он не может сейчас вспомнить, но это ничего, вспомнит... — Бильбо... Хоббит разгибается — в руке у него отбитое дно кувшина, с которого капает, рубашка грязная, в следах свежей и давно присохшей крови. Лицо помятое — и Кили понимает, что именно Бильбо дремал у него в ногах. А еще красные воспаленные глаза, какие бывают, если не спать много ночей подряд или лить много слез. Ну, или делать то и другое. — Да, — тихо отвечает хоббит и странно щурится, словно ему мешает тусклый свет. — Ты... ухо мне оторвал? — уточняет Кили. — Смотрю, сразу легче стало... — Оторвал, — грустно подтверждает Бильбо. — Я тебе еще и второе оторву, если ты... Хоббит недоговаривает — наклоняется и обнимает его как-то странно, за затылок и плечо. Наверное, боится задеть еще что-нибудь, чего Кили пока не чувствует. Ну и слава Махалу, что не чувствует. Хоть ухо не болит... Думая об этом — не спеша, словно мысли с трудом переваливаются в голове, как нагруженные вагонетки, — Кили не сразу понимает, что уголка губ касаются другие губы. Сухие, искусанные. Неуверенные. Благодарящие. Неверящие. Он косится вниз, чтобы проверить, не показалось ли ему. Потом осторожно силится ответить, кажется, не слишком успешно. — На этот раз ты первый начал, — шепчет он и пытается улыбнуться. *** Огромный дракон сидит прямо посереди дороги и не дает пройти. Весь в золоте и драгоценностях, он сияет так, что небо кажется блеклым. — Ух ты, тебя же Бард подстрелил! — удивляется Кили. Дракон плюется пламенем, опаляет Кили бок и ногу — ужасно больно — и шипит. Кили разбирает в этом шипении только «Ты должен…». — Мы победили, ничего я тебе больше не должен, — кричит Кили. Потом ему снится лес и красивая эльфийка, она что-то говорит ему о выборе, но Кили не запоминает. *** Когда Кили приходит в себя в следующий раз, то видит брата. Фили сидит и просто смотрит на него блестящими глазами. Потом говорит нарочито бодро: — Я все наши деньги поставил на то, что ты выживешь. Если бы ты не выжил, я бы тебя прибил. — Правда что ли, все деньги? — тихо говорит Кили и улыбается. Фили неожиданно всхлипывает басом, вытирает слезу. — Плакса, — нежно шепчет Кили.