Девушка из прошлого

Совсем близко… почти на месте. Вот темная тропинка с мелким ручейком. Вот и дом в конце пути. Все окна погружены во тьму… там спят. И лишь тусклая игра пламени свечи дает понять, что кто-то внутри до сих пор ждет прихода гостя. Тень делает последние шаги, последнее усилие, с трудом добираясь до крыльца. Хочется подняться по ступеням, но страшная слабость сковывает ноги. Силуэт присаживается на крыльцо и впадает в какое-то тихое забвение, или беспамятство. В туже минуту открывается дверь. Сильная мужская рука крепко придерживает дерево, осматривая окрестность. Поднимая голову вверх, к ночному небу, он замечает едва различимое пятно на одной из ступенек, но не обращает на это никакого внимания. Теперь, когда жизнь его стала подобной увядающему цветку, лишь тусклый лунный свет напоминал о позднем времени и необходимости во сне. Тяжелое дыхание сорвалось с потрескавшихся губ, как раскат грома среди солнечного дня. Хозяин дома ступил дальше, к крыльцу, попутно прошептав: — Λάμψη. Яркие огоньки зажигались одни за другими, освещая поляну. На коленях мужчины покоились старые, потрепанные временем, рукописи, перечитываемые им вновь и вновь. Ее строчки отпечатались на сердце глубоко-глубоко, выжигая память о былом счастье и семье. А ведь и у него когда-то были любящие его люди: мама и младшая сестренка. Ему не нужны были другие женщины. Он никогда не хотел жениться, или иметь детей. Он считал свои долгом позаботиться о тех, кого отец оставил давным-давно. Но все пошло прахом, когда Эстер Майклсон прислала, то злосчастное письмо. Сначала ушла Элизабет, а потом и мама… он остался один. «Как теперь жить дальше?» — единственный вопрос, волновавший тогда больше всего. Кристиан просыпался, словно в тисках каждое утро, вместе с пожирающим разум чувством тоски. Днем же, горькие воспоминания разъедали израненную душу, вечером были слезы… из жизни ушли самые родные. Он не мог больше жить среди людей. Он не мог больше доверять им, никому из них. Он больше не мог любить… Шесть лет одиночества, смирения и отрешения растянулись на долгие дни. Шесть лет походов к могилам погибших любимых. Шесть лет отчаянных криков и неконтролируемых выплесков магии… Сельчане сторонились. Обходили стороной за версту, а дом прозвали пристанищем мертвых. Люди шептались о проклятии рода, о ведьмах и тайнах, живших внутри. Может они были правы? Бывшая хозяйка никогда не любила рассказывать о тех местах, где родилась и выросла. Эллия не любила вспоминать тот «судный» день, когда пришлось покидать знакомые места в спешке. Женщина с унынием смотрела на кольцо, увенчанное двумя каплями воды с прекрасными драгоценными камнями, один из которых уже давно окрасился в цвет, что был чернее ночи. Она боялась ужасной правды о себе… а, как известно: «Все тайное, рано или поздно, становится явью».

***

— Она такая тихая. Сколько времени у нас еще есть? Жерар проводит ладонью по стальным прутьям, смотря на спящую пленницу. — Мы не знаем. Давине чудом удалось заставить ее заснуть… не без помощи Фреи и Эллии, конечно, — Роузвуд вновь бросает в сторону любимой обеспокоенный взгляд. — Многие вампиры отключали человечность, но даже при этом оставались самими собой, а с ней все по-другому. Это будто вовсе не Элизабет, а совершенно другой человек. Проклятый и забытый. Мужчины переглядываются после последних сказанных слов, покидая камеру один за другим. — Выяснила что-нибудь? — Только то, что внутри полно темной магии и нет души Кола, — отвечает Джейн, продолжая манипуляции с кулоном. — Как его уничтожить? — Я не знаю! Ясно тебе?! — взрывается блондинка. — Я делаю все, что в моих силах. — Прости. Я просто… — Переживаешь? Это нормально, Карл. Ты любишь ее, а она — тебя. — Я не уверен, что мои чувства были взаимны хоть когда-то. — Эй… Не говори так, прошу тебя. Ты ведь ее знаешь. Лиз никогда бы не стала лгать о таком. Да, сейчас она немного не в себе, но… — Замолчи. Погоди секунду, — ведьмак бесцеремонно прерывает сестру, вставая напротив. В мыслях самые странные и пугающие догадки, от которых кровь стынет в жилах. Ладони тянутся к украшению, а губы размыкаются в словесном потоке вновь и вновь. — Veritas est in corde meo, in sinceritate meam. Veritas est in corde meo, in sinceritate meam, — земля под ногами начинает дрожать. — Veritas est in corde meo, in sinceritate meam. Пол поднимается волнами, снося все на своем пути. Зажженные свечи падают на деревянную поверхность образуя круг. Пламя сгущается, вырисовывая четкую картинку. — Тайна, что станет явью. Душа, восставшая из тьмы. И возрожденный вновь близнец… он будет вечен, как отец… Что за бред? Блондинка кривит лицо, в недоумении уставившись на выжженные предложения, а затем и она, и Карл оборачиваются на жуткий грохот внизу, где была заперта Дукейн. Они понимают, что времени на медлительность у них больше нет, а камень лазурита начинает светиться все ярче и ярче, пока осколки не разлетаются с громким хлопком. Мужчину отбрасывает волна темной магии, заставляя замереть. Это не его воспоминания… Это чужие ему места, люди и события. Все такое далекое. Но одно мгновение запоминается сразу же: «Тонкие девичьи перста, на одном из которых красуется до боли знакомое кольцо». Цепочка истории соединяется, и теперь, слова Марселя и Хенрика не кажутся дикими и бессмысленными. Они были правы.

Это не Элизабет…