Я всё же тебя приручил

      Небольшой чёрный будильник на прикроватной тумбе разрушает гробовую тишину размеренным тиканьем, а циферблат извещает о том, что сейчас 4:25 — время самого глубокого, крепкого сна. Когда стрелка с тихим щелчком переместилась на минуту вперёд, телефон, небрежно брошенный с вечера на край кровати, резко завибрировал, а на экране высветилась фотография красивого парня со светлыми волосами, ниспадающими по плечам. Никифоров недовольно поморщился и посильнее натянул на себя одеяло в надежде, что звук прекратится, но звонивший явно не собирался сдаваться после первого пропущенного вызова. Поняв, что сон перебит окончательно и бесповоротно, Виктор лениво потянулся за телефоном, попутно проводя большим пальцем вправо для принятия вызова. Через пару секунд раздумий мужчина, потирая глаза, приложил ненавистный аппарат к уху, чуть хриплым ото сна, недовольным голосом интересуясь, что за нехороший человек и с какой целью звонит посреди ночи.       «Я буду у твоего дома через час», — и ни слова больше, только частые короткие гудки.       Сейчас бы перезвонить да послать в такие места, куда идти придётся долго и с картой, потому что даже навигатор отключится где-то на полпути. Вот только рука не поднимается нажать кнопку вызова, потому что не хочется спугнуть и ещё долго (и даже страшно подумать, что никогда) не увидеть дикого, своенравного котёнка с изумрудными глазами.       Юра в очередной раз исчез чуть больше недели назад. Как всегда просто ушёл, не предупредив, отключив телефон и не появляясь в своей квартире. Это поначалу было страшно отпускать парня от себя даже на шаг, ведь никогда не угадаешь, вернётся он из магазина с хлебом или же вновь пропадёт на несколько дней, а сейчас всё стало как-то проще. Никифоров давно уже привык к таким выходкам и даже перестал ругаться, заменив воспитательные беседы на тихое «Я беспокоился». Впрочем, эта фраза действовала в разы лучше разговоров на повышенных тонах, и каждый раз как в первый Плисецкий стыдливо отводил взгляд, нехотя извиняясь, но через какое-то время вновь исчезал в неизвестном направлении. А Виктор прощал, впускал в свою квартиру, ключи от которой Юра почему-то наотрез отказывался брать, срывался в любое время дня и ночи по первому зову. Не потому что бесхарактерный, нет. Просто дорожил слишком сильно, чтобы растрачивать время, включая гордость. А ещё Никифоров понимал, что этого котёнка так просто не приручить. Чем больше пытаешься (именно, что только пытаешься) ограничивать парню свободу, тем больше он огрызается, как будто гладят против шерсти, и рвётся на волю. Вот и остаётся только смириться и принять простую истину — Юра всегда возвращается, как преданный хозяину кот, хотя преданности в блондине было едва ли больше, чем натурального мяса в современной колбасе.       Ещё раз потянувшись, Виктор нечеловеческими усилиями убедил себя встать с кровати и быстро принять прохладный душ, чтобы заставить шестерёнки в голове хоть немного крутиться. О завтраке уже не могло быть и речи, потому что Плисецкий был чертовски пунктуален в нужные ему моменты, а ещё дьявольски нетерпелив и вспыльчив, так что опоздание можно приравнивать к собственноручному подписанию своего смертного приговора.       Раннее июльское утро встретило мужчину приятной свежестью и лёгким ветром, изредка путающимся в листьях деревьев, в траве, в волосах. Во дворе было ожидаемо пусто, и всю эту безлюдность нарушала лишь приближающаяся фигура молодого парня. В свои девятнадцать Плисецкий был до неприличия худощавым и бледным, но это его нисколько не портило, напротив, даже добавляло какой-то аристократичности в сочетании с правильными чертами лица и длинными светлыми локонами, достающими до острых лопаток.       — Пойдём, — парень кивает влево, указывая на соседний двор, и, не останавливаясь, идёт в нужном направлении.       — Привет, Юр, давно не виделись, — Виктор дружелюбно улыбается и поджимает тонкие губы, боясь сказать что-то, что выведет Плисецкого из себя, — Как жизнь?       — Завались, я не хочу сейчас разговаривать, — блондин шипит, убирая руки в карманы и опуская голову так, чтобы волосы скрывали лицо.       Всю дорогу ни один не проронил ни звука. Виктор не спрашивал, куда они идут, потому что догадывался, а Плисецкий явно не был настроен разговаривать до момента, как доберётся на место — так часто бывало, когда парень был совсем не в настроении. Путь до крыши обычной многоэтажки заучен настолько, что можно было идти с закрытыми глазами. Три двора, поворот, серое здание справа, быстрый подъём по лестнице и выход на давно знакомую крышу.       Юрий идёт к краю, останавливается в нескольких шагах от парапета, вглядывается в светлеющую линию горизонта. Никифоров неспешно подходит со спины и кладёт руки на худые плечи, заключая парня в объятия, утыкается в светлую макушку. От мягких густых волос Юры едва уловимо пахнет полевыми цветами и солнцем так, что голова начинает кружиться, а мысли улетают далеко из реального мира. Плисецкий вообще слишком дурманящий, изящный, слишком красивый — истинный ангел, только характер скверный и повадки кошачьи. Молчание затянулось на долгие минуты, но это не та давящая тишина, переворачивающая все внутренние органы, вызывающая желание выплюнуть их наружу, чтобы не было так мерзко; в этой тишине спокойно, а душу переполняет чувство умиротворения, — Юра тот редкий тип людей, с которым и помолчать приятно. А небо за это время успело окраситься в нежно-голубые тона с примесью бледно-розового, жёлтого и, кажется, оранжевого цветов. Рассветы — одна из тех вещей, ради которых стоит просыпаться в такую рань, а может быть даже и не ложиться спать вовсе.       — Я насовсем, — Плисецкий резко разворачивается, но голову не поднимает.       — Сколько на этот раз продержишься? — Виктор говорит с издёвкой в голосе, грустно усмехаясь словам парня, которые он слышит уже не в первый и даже не во второй раз.       — Ты не понял. Я не уйду больше, — блондин поднимает голову, смотря уставшим взглядом прямо в глаза, а на прежде идеальном лице красуются чуть подсохшие ссадины и несколько синяков на скулах.       — Юра, кто? — Никифоров с силой сжимает куртку на плечах парня, а в глазах плещется концентрированная ярость, разбавленная волнением; Виктор готов стереть в порошок всё в радиусе нескольких километров, не оставляя за собой ничего живого, как ядерный взрыв.       — Просто выслушай меня и не перебивай, — Плисецкий кладёт свою ладонь на руку мужчины, открывая взору почти полностью стёршийся чёрный лак и содранную в нескольких местах кожу. — Мы с Отабеком решили проехаться на байках по ближайшим городам. Всё было здорово, я развеялся, сделал много фотографий и вечером уже ехал к тебе, только на трассе в поворот не вписался немного, — парень нервно улыбается, закусывая нижнюю губу. — Если честно, я сам плохо помню, что было дальше. Когда более-менее пришёл в себя, Бека рассказал, как отвёз меня в ближайшую больницу, где я провалялся ещё пару дней с адской головной болью. Врачи говорили, что я на удивление везучий, раз отделялся небольшими ушибами и лёгким сотрясением мозга, но продержали меня там неделю, — Юра отводит взгляд, сильнее сжимая руку Виктора. — Знаешь, пока Бека вёз меня домой, кроме причитаний вроде «Мотоцикл жалко, хороший был» и «Перестань витать в облаках, когда ты за рулём!» задал мне вопрос, который заставил задуматься, — говорить трудно, признаваться в слабости, в зависимости от человека почти невыносимо. Юра глухо шепчет почти осипшим голосом, еле шевеля покусанными сухими губами. — Он спросил: «Может, хватит? Подумай о тех, кто тебя ждёт». Я… — невольный вздох, и горло словно сдавливают эти чужие, любимые руки. Но они никогда не причинят вред, так что всё это, наверно, воображение и совесть. — Я понял, что да, хватит. Наверное, это было что-то вроде предупреждения от жизни.       Виктор слушал молча, очень внимательно, не перебивая, кусая губы в кровь (кажется, эта привычка передалась ему от Юры), а руки тем временем бил лёгкий тремор, как будто наркоман дозу увидел впервые за неделю. Отчасти, так оно и было. Юрий Плисецкий — это особый вид наркотика, от которого нет ни единого шанса отказаться, если попробовал хоть раз. А Никифоров пробовал, десятки раз вдыхал сводящий с ума аромат кожи и волос парня, тысячи раз вонзал в себя иглы поцелуями и прикосновениями к каждому миллиметру прекрасного тела. Когда Юра рядом, то порой так хочется бросить всё, жить спокойно, без сильнейшей зависимости, но как только блондин исчезает, начинается невыносимая ломка, уже на всё готов, лишь бы прекратить боль. И вот так проходишь все круги Ада раз за разом, обещая себе, что этот — точно последний, но Плисецкий вновь уходит в самый неожиданный момент, не давая морально подготовиться.       — Юра, — Виктор говорит тихо, ослабляя хватку, но через мгновение ногти больно впиваются в плечи даже через кожанку. — Ты издеваешься надо мной, что ли?! Какого чёрта, Юра? Почему я как верный пёс жду тебя дома, пока ты гуляешь чёрт знает где и чёрт знает с кем? Мне надоело жить как на пороховой бочке, вздрагивая от каждого шороха, гадая, когда и на сколько ты пропадёшь, да и вернёшься ли вообще живым и здоровым. Я хочу спокойной жизни, я нормальных отношений хочу, Юра! Сколько можно держать меня за идиота, который стерпит все твои выходки и всегда встретит, радостно виляя хвостом, в каком бы состоянии ты ни был? Я не могу так больше, Юр. Просто нет больше сил, — Виктор отпускает парня и тяжело вздыхает, смотря одновременно злым и невыносимо грустным взглядом потухших небесно-голубых глаз.       — Не уходи… пожалуйста, — юноша говорит едва слышно, с трудом выдавливая из себя слова, и не смеет оторвать взгляда от земли, как будто на нескольких квадратных сантиметрах под ногами сконцентрировано всё самое интересное, что только есть во вселенной.       — Что? По-моему, это ты у нас обычно уходишь, — Виктор прищуривается и плюётся словами как змея ядом, пытаясь задеть побольнее, залезть в душу пальцами, щедро посыпанными солью, чтобы не он один чувствовал эту тянущую, сжимающую боль в области грудины, которая противными импульсами расходится по всему телу с каждым новым ударом сердца.       — Виктор! — Юра резким рывком переводит взгляд на мужчину, раздражённо вглядываясь в уже родные черты лица, но тут же виновато закусывает губу и смотрит куда-то вдаль. — У меня было много времени подумать. Когда лежишь в больнице неделю, сверля взглядом блевотно-салатовые стены и белый потолок, неволей начинаешь рефлексировать и морально самоуничтожаться. Без тебя слишком одиноко, но связаться не было возможности — телефон забрали и пытаться его стащить запретили, пригрозив продержать в четырёх стенах ещё дольше. И через какое-то время, когда голова уже перестала раскалываться, а злость прошла, я начал понимать, какого тебе обычно… Я не уйду больше, Вить, обещаю.       Никифоров стоит ровно, сжимает кулаки, впиваясь в ладони ногтями до красных отметин-полумесяцев, чтобы хоть немного, ненадолго унять дрожь в теле. Внутри всё перемешалось, как будто чувства через мясорубку прокрутили, изредка подкидывая туда внутренние органы. А в голове разворачивается локальная война между желанием сбросить Юру с этой самой крыши, чтоб точно не смог нарушить своё обещание и призрачной надеждой на то, что теперь всё наконец-то будет хорошо. Однако, разменяв третий десяток лет, под гнётом горького опыта неволей усмехаешься своей пока ещё живой вере в лучшее. И надо бы уже прекратить эти отношения, высасывающие последние силы, только смотришь на светловолосое исчадие Ада с ангельской внешностью и понимаешь, что так просто уйти не получится, что готов прощать тысячи раз, принимать все недостатки и капризы, лишь бы свободолюбивый котёнок вновь вернулся и когда-нибудь точно насовсем.       Руки расслабляются, тянутся к Плисецкому, притягивают к груди и крепко прижимают, потому что Виктору действительно страшно выпустить парня из объятий хоть на мгновение, словно сразу же после этого Юра навсегда исчезнет. Мужчина с грустью смотрит в глаза цвета летней зелени и окончательно проигрывает бой с самим собой, потому что до неизлечимого безумия хочется верить. И он верит, осторожно касаясь сухими губами едва заживших ссадин на изящных руках.

***

      Прошёл почти год со дня разговора на крыше. Плисецкий ещё ни разу не пропадал без предупреждения дольше, чем на пару часов (наверное, привычка сбегать из дома и прятаться от всего мира хотя бы ненадолго никогда не исчезнет), а если требовалось уйти на более долгое время, то всегда оставлял хотя бы записку и держал телефон включённым. Только у Виктора выработался рефлекс просыпаться под утро и проверять наличие парня если не в своей кровати, то хотя бы в квартире. И когда это стало казаться глупым самому Никифорову, именно в это утро блондина не оказалось ни рядом, ни в какой-либо другой комнате, а вместо родного голоса из трубки говорил автоответчик. Обойдя ещё раз все комнаты, Виктор прошёл на кухню, включив по дороге свет, устало опустился на стул, зарываясь пальцами в волосы и с силой сжимая их у самых корней. Давно забытое чувство обиды, злости и одиночества разом выедало изнутри, высасывало все силы и желание жить с не самыми приятными в мире ощущениями. Просидев с пустым взглядом минут десять, мужчина решил сделать кофе. Когда в голове начала зарождаться мысль о том, что надо спуститься в магазин за чем-нибудь покрепче, из прихожей послышался лязг ключей в дверном замке, а на пороге показался запыхавшийся, растрёпанный Юра.       — Вот чёрт, не успел, — блондин наспех скинул с себя кеды и прошёл на кухню, попутно ставя пачку молока на стол. — Я, вообще-то, кофе в постель сделать собирался, только без молока такую гадость пить невозможно. Вечно ты всё портишь, ещё и телефон разрядился…       Виктор с минуту удивлённо смотрел на Юрия, после чего, давя смешок, улыбнулся и с поднятыми руками отправился в спальню, чтобы не расстраивать грандиозные планы Плисецкого на это утро. Упав на кровать, Никифоров с облегчением выдохнул, прикрывая глаза и счастливо улыбаясь.       Всё-таки он смог приручить этого дикого котёнка.