Семейная жизнь.

-Вспомни нашу борьбу, выбитые двери, изломанный замки! На какое существование ты обрек меня на целых одиннадцать лет. А беременная, я внушала тебе отвращение, и ты избегал меня месяцами. Вынашивать ребенка ты меня отправлял в деревню, в фамильный замок, на лоно природы. Но когда я опять возвращалась, свежая и красивая, нисколько не увядшая, по-прежнему привлекательная и по-прежнему окруженная поклониками, возвращалась с надеждой хоть немножко пожить жизнью богатой, светской женщины, тогда тебя обуревали ревность и ты опять начинал преследовать меня тем отвратительным и низким желанием, которым томишься сейчас, сидя рядом со мной. И это желание обладать мной- я бы тебе никогда не отказала — это желание обезобразить меня! Кроме того, после долгих наблюдений я разгадана ещё одну вашу тайну (я уже научилась разбираться в твоих поступках и мыслях): ты желал иметь детей потому, что они давали тебе спокойствие, пока вынашивала их под сердцем. Твоя любовь к ним родилась из отвращения ко мне, из той радости, которую ты испытывал, видя, что мое тело полнеет. О эта радость! Сколько раз я чувствовала ее в тебе, встречала в твоем взгляде, угадывала! Дети! Ты любишь их не как свою кровь, а как свою победу. Это победа надо мной, над моей молодостью, над моей красотой, над моим обаяньем, над моим успехом; ты хотел заставить умолкнуть те восторженные голоса, которые раздавались вокруг меня и которые я слышала. И ты гордишься детьми, ты заставляешь их напоказ, стараетесь на пони в деревни. Ты водишь их на утренники, чтобы все видели тебя с ними, чтобы все говорили: «Какой прекрасный отец!» — чтобы повторяли это беспрерывно… Он схватил её руку с дикой грубостью и стиснул так яростно, что Гермиона замолчала, подавляя подступившей к горлу крик. Он прошипел: — Я люблю моих детей, слышишь? То, в чем ты мне призналась, позорно для матери. Но ты моя. Я твой хозяин… Я могу требовать от тебя всего, чего хочу и когда хочу… Он готов был раздавить её пальцы в тисках своего большого, мускулистые кулака. А она, побледнев от боли, тщетно пыталась вырвать руку из этих клещей; она задыхалась на глазах у нее выступили слезы. — Теперь ты видишь, что я хозяин, что я сильнее, — сказал он, слегка разжимая руку. Она продолжала: — Ты считаешь меня религиозной? Он с удивлением произнес: — Конечно. — Как ты думаешь, я верю в Бога? — Конечно. — Могу ли я солгать, если поклянусь перед алтарем, где заключена частица тела Христова. — Нет. — Отправишься со мной к церкви? — Зачем? — Там увидишь. — Если хочешь, пожалуйста. Она громко произнесла: — Филипп! Водитель слегка наклонил голову, не отрываясь от дороге, повернулся к госпоже. Она приказала: — В церковь! И машина, подъезжая к лесу, повернула к городу