О мертвом и живом

В винтерхолдских горах всегда было холодно и снежно, но сегодня, в Хогитум, мороз был особенно лют. Лааджу иногда казалось, что даже дыхание весны не способно унять ледяную стихию скайримских гор, но, конечно же, это было лукавством. Чуткий каджитский нос улавливал запахи пробуждающихся трав, слабых, но тянущихся к жизни. Впрочем, каджита не волновали ни подмерзшие кисло-сладкие ягоды снежноягодника, ни сухие стебли прошлогоднего горноцвета. Он слишком боялся не успеть, чтобы отвлекаться на подобные мелочи. Лаадж знал, что он стар, и что время, отпущенное ему Алкошем, давно уже подошло к концу. И хоть тело Лааджа было сильно и молодо, а серебристая шерсть пушиста и красива, за не слишком желанные молодость и силу он заплатил свою цену. Оба его глаза смотрели на Нирни мутными бельмами, а по венам лениво текла ледяная кровь. Лаадж покинул дом, когда был всего лишь котенком без взрослого имени, но пески Эльсвейра пламенем миражей выжглись в его памяти. Он уехал в ящике с тростником на земли чудных людей и никогда больше не видел родины, но с годами понял, что не слишком по ней скучал. Сейчас далекая земля солнца, песка и сахарного тростника убила бы его вернее костра или серебряных стрел. Гораздо больше он скучал по пепельным пустошам Вварденфелла и по своей второй, тоже уничтоженной — почти уничтоженной — семье. За каких-то, смешно подумать, пятьдесят с небольшим лет катакомбы Ашемлех стали Лааджу домом, а Аунда — семьей. И пепел, вездесущий пепел на шерсти, под лапами, на блестящих от свежей крови клыках стал привычней родных песков. Там, под покрытой пеплом землей, он забыл о том, что когда-то его звали М’Лаадж, а палящие лучи солнца лишь ласково грели серебристую шерсть. Он почти забыл имена и лица многих своих родных, а память о материнском молоке и ее шершавом языке уступила пьянящему вкусу данмерской крови. Он забыл о том, как легко жить и дышать, находясь под чутким взором и руководством Азуры и как легко было возносить Ей хвалу. Но про Хогитум он не забывал никогда. Как не забывал о том, как когда-то сутками лежал в ногах ее статуй, моля о прощении и исцелении. Вот только Азуре не было никакого дела до альфика, по какой-то злой шутке Шеггората ставшего Аунда. Ни тогда, ни уж тем более сейчас. Лаадж знал, что Ей до его молитв уже неполные три сотни лет как нет никакого дела. Но все же каждый год своей неприлично долгой для каджита жизни, Хогитум он встречал чужими теперь молитвами. Его пасть, как бы он того ни хотел, не могла издавать похожие на речь звуки — он был альфиком от ушей и до кончика хвоста, но ничто не мешало ему сидеть чуть поодаль от призывающих Ее данмеров и мысленно им подпевать. Порыв ветра донес до постоянно проваливающегося под снег старого вампира обрывки ритуальных фраз. И он побежал на пределе всех сил, в мыслях отчаянно крича въевшиеся в ледяную кровь фразы. И кричал так, что ему казалось странным, что никто не слышит, не чувствует, как зовет на грани слуха маг-телепат. Хир илу гхелибрулен… Эти песни теперь были пусты и бесполезны — Азура уже две сотни лет не приходит на призывы, не отвечает на жаркие мольбы и лишь изредка бросает, забывшись, несколько загадочных фраз. …Эн сен ди тоэн амбри эль… Двести лет Она молчит для всех, и двести пятьдесят — для Лааджа. …Эн энсе эль амбиолис… Но он вновь, как и все годы до этого, взывает к Азуре… ...семн сетру натра син олон! …Cам не зная зачем.