О мертвом и живом

От стоянки каджитского каравана доносился приятный запах трав и свежего мяса. И хоть Лаадж уже давно сменил свой рацион питания, запах стряпни С’Ирры ему нравился. Все же он был и оставался каджитом. Он так же, как и в далеком детстве, любил сочное мясо с кровью, гоняться за злокрысами и грязекрабами и греться — пусть и не на солнце теперь. Даже у одного из последних Аунда могут быть свои слабости, оставшиеся от жизни. Однодневное паломничество отняло много сил, и альфик не хотел даже думать, как сильно бы устало смертное тело. Конечно, будь он большим, быстрым и двуногим, путь занял бы много меньше времени, но спорить с Джа-Ха’Джай — бессмысленно. Потому что у каждого каджита своя роль, предписанная ему с рождения. Это знание котята впитывают с материнским молоком. Караван вот-вот должен был тронуться в сторону Виндхельма, в Винтерхолде не так уж много было тех, кто готов купить что-то у странствующих торговцев — слишком бедны были жители этого города. Лаадж, несмотря на свой рост, не мог не помочь братьям-каджитам, с которыми путешествовал последний год. Они почтительно звали его Ри’Лаадж, и им не было дела до необычных клыков и глаз. Впрочем, ни один караван не откажется от сильного мага в своем составе, даже если маг этот размером с домашнего кота. В караване быстро поняли, что молнии и лед порой лучше когтей и стали, а телекинез — заклинание весьма полезное при погрузке тяжелых тюков на телеги и спины вьючных зверей. Лаадж привычно залез к мягким тюкам с тканями, прячась от начинающегося рассвета, и приготовился к новому путешествию. Сейчас, пока солнце нещадно жжет своими лучами, можно побыть в относительной тишине и подумать… быть может, о вечном. Двухсотлетнему вампиру всегда есть над чем подумать. Он вспоминал Хогитум. Его память всегда была точна, и теперь он будто бы наяву мог вновь представить голос, почти неслышный, раздавшийся тогда не снаружи — внутри головы. «Твоя боль наполняет скорбью моё сердце, маленький каджит. Мало кто шёл ко мне так долго и так отчаянно, так исступлённо звал сквозь Забвение и молчание, как ты. Но у меня нет для тебя исцеления, мёртвый каджит с ледяной кровью, но есть утешение. Тебе больно и страшно — так знай: то, что подлинно мертво, не страдает и не боится. Значит, ты жив. А то, что живо, может не только страдать, но радоваться и любить тоже. Не забывай этого никогда, и не забывай своего имени. Мой дар тебе — надежда и пророчество: ты жив». Если бы пасть каджита могла смеяться, Лаадж бы смеялся. Если бы его глаза были способны плакать, он бы рыдал. После двух с половиной столетий молчания, губительного, выпивающего все соки, он получил свое утешение. Запоздавшее, нужное ему точно так же, как корпрусной твари профилактические эликсиры. Лаадж и так знал, что он не-мертв. Но вместе с тем он был и не-жив. От слов Азуры ничего не поменялось. И все же… все же дышать стало будто бы легче — хоть и вовсе Аунда не нужно дышать — от осознания того, что Азура не забыла. И все же фраза «радоваться и любить» казалась ему неуместной, странной. Потому что Лаадж любил лишь свою семью — обе свои семьи — и радовался лишь среди братьев и сестер. Как бы ни были к нему добры в караване, как бы почтительно к нему ни относились все, кто способен слышать его — все равно эти коты и кошки были ему чужие. За раздумьями Лаадж не заметил, как небо внезапно потемнело и завыл ветер. Испуганно заржали лошади. Каджит выглянул из укрытия и тут же прижал уши к голове, раздраженно зашипев на такую несправедливость. Вновь поднялся снежный буран. И никто не знал, где дорога. Решили вернуться по следам в небольшую деревушку, мимо которой проходили с полчаса назад, но следы быстро замело снегом. Караван заблудился. Стихия бушевала уже несколько часов, но караван упорно искал дорогу. Лаадж не мерз и потому без страха шел в начале каравана, тщетно принюхиваясь и вглядываясь в снежную мглу. Вампирское зрение было много острее каджитского и, возможно, благодаря ему караван до сих пор не сорвался в какое-нибудь ущелье, но и его возможности не были безграничны. Лаадж не знал, где они находятся. Никто не знал. Многие уже не имели сил сопротивляться стихии. Пришлось разбить лагерь возле какого-то утеса — так был шанс защитить огонь от ветра. Костер разгорелся не сразу — пришлось помочь ему огненным шаром — но все же стало теплее. Караванщики сгрудились возле костра, прижимаясь друг к другу теплыми боками. И все как один молили своих богов о помощи. Лишь Лаадж молчал и смотрел туда, где должно было быть небо. Он думал о пророчестве Азуры. Значило ли оно, что все спасутся? Сулило ли Лааджу в очередной раз остаться единственным выжившим? Он не знал. Как и не знал, почему его что-то тянет навстречу ветру. Что-то родное, знакомое и теплое… Что-то, что Лаадж позабыл давным-давно. Буран стих лишь глубокой ночью. Два молодых воина вызвались сходить на разведку, и, к удивлению Лааджа, выбрали они для исследований ту сторону, в которую тянуло самого альфика. Он не знал, что именно говорит ему его предчувствие, к худу оно или к добру. Но его место было рядом с караваном — сейчас, когда воинов слишком мало, на счету каждый кот, способный дать отпор врагу. После подобных снежных буранов слишком часто вылезают за добычей ледяные привидения, и пожертвовать безопасностью стариков, детей и женщин ради удовлетворения любопытства альфик не мог. Все же осталось в нем что-то от того доброго котенка М’Лааджа, которому однажды не повезло попасться под руку оголодавшему вампиру. Алкош успел отмерить три часа и еще где-то три по десять минут, как вдали показались две фигурки — это возвращались разведчики. Караванщики еще не видели, что движутся они как-то странно, медленно, будто таща что-то. Лаадж заметил это раньше остальных, шепнул об этом мысленно С’Аджесси, матери этих воинов, и двое других ее сыновей, повинуясь просьбе-приказу матери, двинулись братьям навстречу. Ветер относил прочь слова, которые говорили те четверо, не давал почуять запахи, которые они источали. Но вот четыре пары лап взяли что-то и потащили это быстрее. Этим «чем-то» оказался, как Лаадж сначала подумал, чей-то окоченевший труп. Но, когда альфик подошел поближе, недоверчиво втягивая носом воздух, он вдруг замер и, неожиданно для самого себя, с громким урчанием бросился к телу. Чуткий вампирский слух услышал слабое биение сердца, а нос почуял родной, забытый давно запах. Запах, который, как Лаадж думал, ему никогда уже не учуять. Возле огня оттаивал покрывшийся инеем данмер, которого Лаадж с рождения называл братом. Данмер, который был ему роднее и ближе всех братьев по матери и отцу. Данмер, который, как Лаадж слышал, окончательно сгинул в далеком четыреста тридцать третьем третьей эры. Альфик понял значение слов Азуры. Он действительно радовался и любил, потому что он — жив. Потому что они оба живы.