Строчки

Личный дневник поручика Перова А.В. 12 декабря. Константинополь. Мы живы, относительно здоровы, и я наконец могу уделить время своему дневнику. Слава Богу! Петр Сергеевич спокоен и упорно занимается, дабы ловчее передвигаться с помощью трости. А меня то и дело терзает уныние. С одной стороны, место, где нам удалось расположиться, благодаря связям Петра Сергеевича - вполне сносная квартира. Делим мы ее с несчастной вдовой капитана лейб-гвардии Толмачёва, Еленой Михайловной и ее двумя дочерьми. С другой стороны, милейшая вдова возомнила, что двое одиноких мужчин непременно должны жениться, и очень докучает мне попытками сосватать то одну, то другую свою дочь. Петра Сергеевича она побаивается, поэтому все прелести общения достались мне. Благо барышни вполне разумные, и о роли моей супруги ни одна не помышляет. Поведение мамаши досадно, хоть местами и смешно. А в остальном соседство наше вполне спокойное. Я много хожу, в попытках найти хоть кого-то, кто смог бы посодействовать нашему скорейшему отъезду в Европу, потому что сколь бы не был величественен и славен Константинополь, здесь грязно, шумно, воруют, подчас норовят убить, и, если не поправить срочно финансы, к понедельнику мы начнем голодать. Пока старые знакомые отвернулись от меня, словно не знают кто таков этот несчастный голодранец, а новые отвратительны. К примеру, некто мсье Дюк, представившийся мне французом, хоть его французский такой же родной, как и мой (полагаю он американец). Этот тип познакомился со мной в приемной у генерал-лейтенанта Ромашова, троюродного брата моей матушки, к которому я пошел, прежде всего, в надежде на призрачную родственную помощь. Пока я ждал, ко мне подсел одетый в штатское и похожий на дельца мужчина, попытался разговорить меня, я из чистого любопытства ответил на парочку его вопросов, а после того, как в приеме мне отказали, мсье Дюк весьма эмоционально поддержал меня, и позвал обедать в «Султанат». Я согласился только потому, что… тысячу лет не бывал в приличных ресторанах. Я ожидал чего угодно, но только не прямого, скорого и весьма откровенного предложения от этого «француза». Он напустил загадочности, сладко пропел что-то про мои глаза и утонченную северную красоту, потом брал за руки и всячески давал понять, что способен оплатить любые проявления симпатии с моей стороны. Если бы я пообедал с ним, меня бы стошнило. Но я не отреагировал на это оскорбление. Промолчал, просто встал и ушел не прощаясь. Скотская натура! Я чудовищно боюсь нищеты, которая теперь подобралась к нам слишком близко. И боюсь, что, поправившись, Петенька быстро покинет меня, потому что ничто его рядом не держит. Он не любит меня и не полюбит очевидно никогда! И во всем виноват проклятый Мещеряков, разбивший ему сердце! Никогда… И никаких надежд хоть он и необычайно ласков и внимателен со мной. И я понимаю, что это всего лишь дружба, хоть и настоящая, искренняя… Но никакой более любви. От этой мысли и сейчас слезы наворачиваются, но я стоически скрываю свои чувства. Не хочу его расстраивать унылым видом. Не хочу и вопросов лишних. К тому же он воодушевлен каким-то планом, который от меня держит в секрете. Что-то связанное с его давними должниками. Господи помоги ему! Помоги всем нам… Я верю, что если мы выжили в Черном море (а это чудо), то удача не оставит нас и на суше. Путь наш был ужасен. Старая посудина едва не треснула пополам, от удара штормовой волны. Нескольких человек и большую часть поклажи смыло за борт, очень быстро кончились продукты и чистая вода. А потом появились и первые тифозные. Нам повезло, потому что я все запасы спрятал в трюме в мешках с углем, а кроме того, игорный карточный клуб, который организовал Петр Сергеевич, принес нам надежду, что финансовое положение наше в Константинополе будет не из худших (так оно и вышло). Первой его ставкой была моя гитара, так как боевые ордена штабс-капитана Овечкина никто брать не хотел, хоть они и серебряные. Мне было больно видеть, как он изо всех сил пытается удержаться и не вспылить. Еще бы! Георгиевский крест, за который он кровь проливал и вшей кормил в жутких окопах мировой никому не нужен и толку от него ноль. Пустая безделушка! Вот где трагедия… Я предложил свою гитару. Дорогой инструмент, итальянский: красное дерево, инкрустация… Как ни жаль мне было моей красавицы, но в авантюру Петра Сергеевича я как-то сразу поверил. И не просчитался. Он оказался блестящим игроком с железными нервами. А блефовал как! Загляденье! Я смотрел на него во все глаза, и все трудней мне было скрывать свои к нему чувства. Хорош, хоть болен и изможден! Выиграл два кольца, три бутылки цимлянского и целый окорок, который в результате мы обменяли на хлеб и воду. Когда, после, мы лежали обнявшись (это идея Петеньки. Не моя. Я бы не посмел!) мне казалось, что я умру от переполнявших меня чувств. Как я любил его в тот момент! Едва ли кого-то еще я смогу так полюбить. Подобное случается один раз в жизни. Мне не повезло, я со своей любовью не нужен. Там другой правит бал. Молодой, дерзкий… Недоступный. Мечта красивая. В нем и горе, и боль, и внезапный жар. И память сердца. Романтика! А во мне что? Одна беготня, да тифозные будни. Куда мне тягаться с героическим Валерием Михайловичем, который всех спас? Пишу это и сержусь. Словно он может когда-то еще объявиться в нашей жизни. Ужасно ревную, но об этом тоже Пете лучше не догадываться. Как глупо я буду выглядеть, если он узнает! Меж тем мы о гимназисте не говорим. Порой мне кажется, что Петр Сергеевич вовсе о нем забыл, но это далеко не так. Иногда мы сидим в спальне, читаем или говорим о чем-то, он вдруг глянет на меня так странно, тоскливо и ласково, и замолкает на минуту, а потом усмехнется и все по новой, как ни в чем не бывало. Не забыл. Так и живем. Кстати, вчера объявился мсье Дюк. Вычислил меня. Не пойму пока его настойчивости, но есть подозрение, что он не простой торгаш-деляга, а человек на тайной службе и что-то ему от меня надо. Кроме запретных утех. Интересно. А вдруг получится найти средства для переезда в Париж? То-то Петр Сергеевич удивится! Мечтаю его порадовать. И совсем не хочу, чтобы мы расстались. Хотя этого не миновать. Но не сейчас. Не сейчас. Сейчас он медленно (но уже очень ловко) ходит по комнате, опираясь на трость, и поглядывает на меня горделиво: смотри, мол, как я могу! Такой милый… Люблю вас, Петр Сергеевич!