Строчки

Пароход «Императрица Мария» 16 ноября. Мы уходим последними. Торчим на рейде, дожидаясь пока караван выстроится в нужном порядке, и, кажется, я вижу за сполохами пожара в доках проклятые красные знамена. Алексей Владимирович без устали устраивает нашу будущность на этой старой посудине, но вид у него изможденный и несчастный: тень от тени того красавца, каким я впервые его увидел в кабинете Кудасова в апреле. - Спустимся в трюм, - он садится рядом на корточки, берет мои руки в свои, - вы озябли совсем, Петр Сергеевич. Это плохо кончится - В любом случае все это плохо кончится, - я пытаюсь ему улыбнуться, - но вы правы. Лучше в темноту, чем смотреть назад. - Там теплее и у меня есть масляная лампа,- я не пойму от чего он так ласков со мной, но сейчас эта его печальная и нежная манера очень согревает мою заледеневшую душу, - если хотите я вам почитаю. Отвлекает. У меня есть с собой сочинения Мережковского… Не самое веселое чтиво, но за неимением лучшего… - Превосходно, Алёша, - я легонько сжимаю здоровой рукой его пальцы, - устроимся как в Рице. Он читает. Голос бархатный так хорош, что я ничего не понимаю из господина Мережковского, но испытываю нечто сродни блаженству от одного звучания. Алексей Владимирович сосредоточено щурит глаза и в тусклом свете лампы выглядит совсем юным. - Вы прекрасно здесь все устроили, - говорю я, когда мы ложимся рядом, под пахнущее псиной старое одеяло, - у нас практически приватная каюта. Мне хочется его хвалить, хочется обнять его, утешить, успокоить. Но я не знаю, что сказать. Кругом, страх, боль, ярость и уныние. Куда нас несет? Что с нами будет? - В Константинополе, - я все же решаюсь обнять Перова, что стоит некоторых усилий, поскольку слабость все еще сковывает мое тело, - у меня есть должники. К примеру, Прокопенко, знаете такого? Я абсолютно уверен, что сей блистательный воин уже там и устроился не в пример барону и его свите. Любитель цыган и красивой жизни. Он командовал дивизией у Деникина. Не слышали? - Слыхал, - тихо отвечает Алеша и осторожно подвигается ближе. Так мы лежим совсем рядом, обнявшись. Тепло и странно. - Я думаю, он привычек не изменил, - шепчу я, - я его еще с войны… с прошлой войны знаю… Он долги отдает. Найдем его в Константинополе – не пропадем… Мужчина за грудой тюков начинает громко молиться. Ему вторят тонкие женские голоса. Плачет ребенок. - Если дойдем в Константинополь, - бормочет Алексей Владимирович, - если дойдем… - Непременно дойдем. - А вы все думаете о своем гимназисте, Петр Сергеевич? – вдруг едва слышно спрашивает Перов. - Думаю, - признаюсь я, хотя мне совсем не хочется говорить о Мещерякове. Думать – думаю, но от переизбытка окружающей тоски мечтаю позабыть. - Я к тому, что он кажется влюблен в вас. - Теперь это не важно. - Если б не он, нас, пожалуй, уже и в живых бы не было. - Верно. Надеюсь, его не расстреляют за такие шутки, - говорю это и чувствую, как душу утягивает в черную, вязкую трясину тоски, - неважно это, Алексей Владимирович. Того берега больше нет, нет и тех, кто остался. Никакого прошлого у нас с вами. Только будущее... - И все же… Мальчик отчаянно смелый. Думаю, он сделал это ради вас. - Или ради себя. Он совсем ребенок. Ему еще тяжело быть убийцей. Ничего, потом втянется, вкус почувствует… А влюбленность эта пройдет через пару дней. Помечется и забудет. - А вы? - И я, - чувствуя, как Алеша нервно вздрагивает , глажу его по плечу,- я тоже. Это безумие, которое непременно пройдет однажды. Я циник, вы же сами говорили. И сам в это верю, хоть сердце и болит. У Перова тоже с сердцем не хорошо, но что или кто тому причина я не знаю, а он не скажет. Надеюсь, что это не Кудасов. При одной мысли о таком, мне делается худо. Сам не пойму почему такой расклад кажется мне кошмарным сном. Сальные взгляды полковника я давно заприметил, но Перов всегда был к нему холоден и даже небрежен. Поза? Нет! Алеша не из таких! А может его тоска вовсе не от любовных дел. Человек ведь дурень все по себе меряет, вот и я решил, что мой друг печален от разбитого сердца, а он возможно тоскует как все, по России. Ловлю себя на крамольнейшей из мыслей, что сам я по утерянной родине вовсе не печалюсь. Есть у меня такое свойство: ежели я осознаю, что все кончено, то немедля перехожу, к следующему действию, не задерживаясь для философии, страданий и слез. Моя Россия умерла еще летом. - Хорошо, - шепчет Алеша, - чудесно. - У меня теперь одна забота, чтоб мы с вами на твердую землю ступили. - Как думаете дойдем? - Уверен. - Тогда и я… - Не сомневайтесь, Алексей Владимирович, я известная Кассандра. Он тихо смеется и становится хорошо на душе. Словно мы не в переполненном трюме старого парохода, среди перепуганных истерзанных и отчаявшихся людей идем в неизвестность, а оригинальным способом путешествуем к солнцу, белым стенам святой Софии и узким улочкам Нового Рима. Ночью начинается шторм.