Строчки

24 декабря. Константинополь. Сочельник. Сейчас в Петербурге, должно быть, снегу намело… По Неве тропки на Васильевский проложены. Народ на санках тащит свой нехитрый скарб… Небо свинцовое, а к вечеру, на Дворцовой, фейерверки… Но теперь, наверное, все иначе. Никакого больше Рождества в связи с полным отсутствием бога. Пишут, что зима там ожидается суровой. А здесь бесконечный тоскливый дождь и в ночи корочка льда на лужах. Промозгло и сумрачно. Только раз за все наше пребывание вышло солнце. Точно мы не в благословенной Анатолии, а в каком-то сыром аду. Алексей Владимирович простыл, но пытается скрыть свое дурное самочувствие. Он вообще ведет себя рискованно и героически. Добыл где-то хороших дров, и в квартире наконец-то перестало пахнуть плесенью. Заботиться обо мне все с тем же пылом, совершенно забывая о себе. Но я ему не позволяю. Меня не проведешь на мякине! По мере сил, всю домашнюю работу исполняю сам. Благо, с детства обучен шить, стирать, готовить и самого себя обслужить во всем. Заставляю Алешу сидеть в кресле у печки и отдыхать. Несмотря на протесты. Он за последнее время осунулся, очень похудел, но все так же хорош собой. Я смотрю на него больше сердцем, чем глазами и вижу куда ясней, каков он, мой милый Алешенька. А он прекрасен душой и телом! Как можно пренебречь таким человеком?! Мне не постичь. Все больше жалею, что рассказал ему нелепую историю своей влюбленности. Он накрепко запомнил ее, и иногда, в приватном разговоре спрашивает, а что бы я делал, если бы Валерий Михайлович вдруг оказался рядом? Или, что бы я делал, если б он пришел и признался мне в своих чувствах? Простил бы я его? Мы иногда очень откровенны друг с другом, хотя Алексей Владимирович о своем разбитом сердце говорит крайне скупо. Я узнал немного. Например, что предмет безответных чувств Перова не дама. Меня это в первый момент весьма обрадовало, но потом я одернул себя: ну какая, к черту, разница для штабс-капитана Овечкина?! Даже если и мужчина, тот, другой уж точно не инвалид искореженный, не старик седой без гроша в кармане! Я пробовал вообразить себе этого франта с каменным сердцем. Молодой, красивый, высокий. Капитан или старший лейтенант, не меньше. Кавалер Георгия всех трех степеней…. И все такое прочее. Думал я о нем, думал и в итоге вышел у меня какой-то хладнокровный змей, а не человек, так что кулаки зачесались… Алексей Владимирович искренне печалится о нем. Я замечаю это, теперь все ясней. Любит этого гаденыша всем сердцем! А я не знаю, что ответить ему о себе. Хотел бы сказать правду, но настоящее получается еще глупей и дурнее прошлого. Он сидит, греет руки у печки. Такой красивый, задумчивый, такой родной… Как я скажу ему, что моя дружба уже совсем не та, что я иначе думаю о нем, что совсем другое теперь у меня на уме и на сердце? Он решит, чего доброго, что я больной извращенец. И будет прав! Сто тысяч раз прав! Это отвратительно. Он подумает, что я вообразил себя влюбленным лишь потому, что благодарен. Или, что еще хуже, хочу старую страсть выбить новым клином. И как я, косноязычный черт, совсем не умеющий говорить о таком, объясню, что все иначе?! Лучше бы мне молчать и никогда не заикаться даже! К черту все это! Он улыбается мне, грустно и ласково, и от этого все внутри вдруг начинает полыхать диким огнем. Но я буду держать себя в руках. Ради него. Как бы сложно не было. Мастерю нехитрый праздничный ужин, надеюсь, моя стряпня Алешу порадует. Снова пошел дождь. Иногда я не верю, что мы добрались. Кажется мне, что наша «Императрица Мария» разломилась пополам и пошла ко дну, а мы попали в сырой и холодный ад для тех, кто никому на свете не нужен. К полуночи вдруг стучат в дверь, и к нашему скромному ужину присоединяются соседки. Хорошая компания для рождественской ночи. На столе появляется курица, заправленная яблоками и чудесно пахнущий пирог с ревенем. Настоящий пир. Соседки дарят нам чудесные вязаные шарфы. Очень кстати в промозглом Константинополе. Хлопают в ладоши и поют. Очаровательно и чуть стыдно, что нам ответить нечем. Но внезапно Алексей Владимирович, как заправский фокусник, добывает из комода три набора турецких сластей в лентах и мишуре, и преподносит Елене Михайловне и дочерям. Дамы и я в совершеннейшем восторге. Для меня у него тоже есть презент. Я открываю небольшой пакетик серой бумаги, а там… Мой Георгий, который Алешенька снес в ломбард сразу по прибытии, вместе с выигранными кольцами. Словам не передать, что я чувствую. Проклятый тик делает меня неуклюжим, но прячет проступившие на глазах невольные слезы. - Благодарю вас, Алексей Владимирович, - говорю я предательски сипнущим голосом, - неожиданно. Он улыбается: - Я рад, что удивил вас. - А я ничего для вас не приготовил… - я смотрю на него, и, кажется, по моему взгляду он должен понять все о моих чувствах к нему. Но он только смущается и отводит глаза. - Чепуха! Даже не думайте! С Рождеством, Петр Сергеевич! Получился настоящий праздник. В нашем плачевном положении - это чудо. Я ощущаю себя совершенно и безнадежно влюбленным. Еще одно чудо. Пустыня в моей груди опять зазеленела и, кажется, намерена цвести. Не ко времени и напрасно, однако, разве любовь спрашивает у кого-нибудь, когда ей появиться? А на утро у нас снова гости. Алексей Владимирович представляет мне некого француза по фамилии Дюк, который немедленно сообщает, что наслышан обо мне не только от полковника Кудасова, но и со времен моей службы в Новороссийске под командованием Иоанна Власьевича Мусиенко. Француз сыпет самыми лестными эпитетами, а я смотрю на Алешу. Он немного растерян, но, кажется, вполне понимает, что за гостя он к нам привел. - Чем могу быть полезен Антанте? – спрашиваю я напрямую, чтобы не затягивать визит вежливости. Дюк смотрит сначала на Перова, затем на меня. Взгляд у него неприятный: хищный, внимательный и в то же время какой-то сальный. - Не сомневался в ваших талантах, мсье Овечкин! – восклицает он с такой радостью, словно выиграл в лотерею, - как прав был мсье Кудасов! Один из лучших! Рад, рад знакомству. И тут он ни с чего вдруг, обнимает за плечи Перова. Меня на миг бросает в жар. Возможно, мне показалось в этом жесте нечто вульгарно-собственническое, но неприятная физиономия Дюка к таким фантазиям располагает. Впрочем, Алеша филигранно избегает контакта и берется за гитару, сев в стороне. Пока Перов музицирует тихонько, Дюк пытается меня издалека завербовать. Я играю дурачка и пытаюсь выяснить кто на самом деле нужен этому вертлявому французу. Это оказывается не так просто. Дюк тоже стреляный воробей и мы отлично друг друга понимаем, так что скоро спектакль завершается и француз, пригласив нас отобедать с ним в ресторане, посулив лучшую кухню во всем Константинополе и личный транспорт, который пришлют за мной, откланивается. - Он из контрразведки? - равнодушно спрашивает Алеша и делает резкое «треньк» на самой высокой ноте. - Разумеется. - Что ему от вас надо? - Видимо ищет подхода к кому-то повыше, либо хочет узнать много нового за сравнительно небольшую цену. - Мы пойдем с ним обедать? - Конечно. Наверняка это отличный способ подкрепиться. - Он неприятный тип, но я с вами. - Спасибо, Алексей Владимирович… А если он еще раз попытается с вами панибратствовать, мы убьем его кирпичом, как только выйдем из ресторана. Я буду держать, а вы будете бить. - Хлопотно, - я вижу, как он оттаивает и в темных, ясных глазах плещет ирония, - может револьвер взять? - Ну что мы, убийцы что ли? – притворно возмущаюсь я, - никак нет, господин поручик! Мы честные граждане, а это несчастный случай. - А что за история в Новороссийске, про которую он пел? – Алеша откладывает гитару и садиться ко мне поближе. Я рассказываю ему вкратце наши с Мусиенко приключения на железнодорожной станции Н. и как мы едва всю верхушку города не расстреляли за хищение собственности Вооруженных сил, в военное время, без смущения, составами. Сукины дети стопорили поезда, загоняли их в тупик, как бы для проверки документов, и вывозили на рынок продовольствие и снаряжение. - А не расстреляли только потому, что полковника спешно вызвали в ставку Деникина, наградили и оставили при штабе, а меня и еще двоих простых следователей торжественно спровадили в Крым к барону. «Учить тамошних увальней работать». По пути Игнат Россошкин чистил пистолет и случайно выстрелил себе в голову. Страшное дело, при том, что он был настоящим фанатиком огнестрельного оружия и мог разобрать любую систему с завязанными глазами в полубессознательном состоянии. Ваня Виллемс пьяным с поезда упал, хотя с такой язвой как у штабс-капитана малый глоток водки был летален, ну а я… Добрался без приключений в распоряжение полковника Кудасова, где мы с вами и познакомились. Алексей Владимирович слушает с заметным интересом и смотрит на меня так, что не будь я уверен, что его сердце занято, пожалуй, вообразил бы, что у меня есть надежда. - Вам повезло или… - Или, - улыбаюсь я, а на сердце от его взгляда жарко и волнительно. Какой же я болван! Но так приятно смотреть на него, любоваться им, и, хотя бы про себя, называть его «мой Алеша»!