Строчки

Личный дневник поручика Перова А.В. 14 февр. Конст. Мы теперь совершенно бесправные. Петр Сергеевич еще с утра ушел по своим каналам выяснять, как нам получить хоть какие-то документы для отъезда во Францию. И это в четвертый раз! Всем плевать на младшие чины. Мы теперь на положении холопов. Никому до нас дела нет, и более того… Старые золотопогонные знакомцы избегать изволят. Брезгуют. Мы для них хуже турок, честное слово! Я не сетую на свою судьбу, благодаря Петру Сергеевичу, но людей жалко. Все сражались с красными не на живот, а на смерть, не продали, не предали проигравшую армию, а теперь что? Никому не нужны, а то и мешают. Иные генералы ждут не дождутся, когда все эти мелкие сошки от голода и тифа передохнут. Они и умирают… Иногда такая злость меня берет, что сил нет молчать! Пишу стихи. Злые они стали, ядовитые. Такие на музыку не положишь… Но другие не идут. Столько боли вокруг, столько подлости, что не хочется о березках писать. И о любви не хочется. Времена полной растерянности и уныния. Чует мое сердце, без Дюка не обойтись, хоть ни я, ни Петенька не хотим на него работать. «Новая формация» - так назвал этого скользкого типа мой проницательный друг. Я бы сказал гораздо резче. Дюк своих намерений, касательно меня, не изменил и особо их не скрывает. Впрочем, при Петре Сергеевиче пока ведет себя сдержано, но я от его намеков устал. И отказать не решаюсь… А, вдруг у Петеньки на Дюка особый план. Не пойму, как поступить. Я бы пристрелил этого мерзавца в темном переулке, безо всякой жалости. Противен он мне до невозможности. А сам он словно не замечает моего отвращения. Прикидывается влюбленным. Я, говорит, готов на все, лишь бы… Я все думаю предложить ему повесить на шею мешок камней и скинуться с Галатского моста. Это его единственный шанс на близость со мной. Какие гадкие людишки мне попадаются на пути! Это проклятье какое-то! Стравинский из третьего кадетского, Кудасов, с его сальными глазками, Дюк... И еще этот… капитан из штаба Слащева. Забыл его фамилию. Жалкие похотливые извращенцы! Ни одной секунды вы не были мне приятны! А единственный, чьих объятий я хотел бы сам, даже не думает обо мне. Ирония моей несчастливой судьбы. Петр Сергеевич неизменно ласков и внимателен, мы очень сблизились за последние месяцы, но это не отменяет того факта, что его сердце занято. Не мной. Так и живем. Давеча я отнес письмо от Петеньки некому Фетисову, который оказался обладателем замечательного магазина и трех жилых этажей в Фанарионе. Я с удовольствием прогулялся из наших трущоб в приличный район, и по пути встретил поручика Лаврова, с которым мы подружились еще у Деникина. Лавров был навеселе и в компании двух офицеров, у которых из-за пазухи торчали бутылки. От предложения немедленно выпить за встречу я отказался, а вот идея встретиться вечером в клубе мне понравилась. Возможно, потому что Лавров громко и велеречиво расхваливал мои музыкальные таланты. Я обещал быть и гитару прихватить. Тщеславны вы, мой друг, Алексей Владимирович. А кто нет - пусть бросит в меня камень! Итак, я был весьма вежливо принят этим Фетисовым, который оказался средних лет толстяком с красной, предынфарктной физиономией и очень цепким взглядом. - Ба! Петя! Жив еще, курилка?! – он радостно хлопнул в ладоши, - ну, рассказывайте, как там ум, честь и совесть российской контрразведки? Ах, ходили мы с ним в атаку, были деньки жаркие! Всякое бывало… И этот пытался меня напоить, но получив отказ, просто всучил бутылку французского коньяку. - Петру Сергеичу передайте. На здоровье! Скажите, в четверг непременно навещу! Рад был знакомству, поручик! Рад! И минуту тряс мою руку. Я боялся, что вот-вот целоваться полезет. Двойственное у меня осталось впечатление от этого Фетисова. На первый взгляд какой-то клоун престарелый, а если отбросить его манеру и морду красную, то человек явно непростой и весьма талантливый. Взять хоть его дом и магазин. По поведению – простачок из низов, а по факту богач зажиточный. И, к тому же, к Петру Сергеевичу вполне искренне расположен. Не знаю, что уж он должен Петеньке, но такие должники мне по нраву. Этот способен долг отдать не только обещаниями. - Вот сволочь, - добродушно усмехнулся Петр Сергеевич, покрутив в руках бутылку, - и вам взятку всучил. Некоторые люди не меняются. - А кто таков этот Фетисов? – мне было страсть как любопытно, откуда у Петеньки в знакомых константинопольские богачи. - В апреле девятнадцатого проходил по делу о краже наградного серебра из которого наши генералы собирались новые ордена делать. Подделал документы, отправил транспорт окружным путем и соорудил нападение «красных». Тогда похожих историй было по сотне в неделю. Все кинулись воровать… Ну вы же помните… Я кивнул. Позорные времена, низкие люди. Но в таком бардаке трудно ловить воров за руку, особенно если ловит другой вор… Я наблюдал что-то похожее в Ростове. - В общем, серебро я у него отобрал, а приказ повесить на первом столбе не выполнил. Сам не знаю почему… Рожа у него была хитрая, но симпатичная. К тому же сдался сразу, беспредельничать не стал. Не знаю… - он пожал плечами и улыбнулся мне так тепло и ласково, что дух захватило. Умеет Петр Сергеевич быть и жестким, и вот таким… Особенным. Живым и человечным. Одним словом, Фетисов этот ворюга оказался еще тот, но после истории с серебром сел на пароход и отчалил в Константинополь, как и пообещал Петру Сергеевичу. - Ну, а коньяк мы можем обменять на дрова, - заключил Овечкин и поставил бутылку на стол, - в каком-нибудь клубе. Есть ведь здесь клубы? Тут я вспомнил про свою встречу с Лавровым и сказал, что пойду по приглашению. Петенька обрадовался, пожелал мне хорошо развлечься, и найти покупателя на фетисову взятку. Жаль, что после утреннего хождения в комендатуру, он не был готов отправится со мной. Устает от долгих походов. Хотя уже очень бойко передвигается с тростью! Большой молодец! Ни дня не прошло, чтоб он не тренировался. Удивительной силы воли человек! Вечером Лавров сотоварищи встретили меня тепло. Первые здесь, кто не стал нос воротить. Угостили, предложили вист по копейке, но я отказался, а потом попросили спеть. Хорошо попросили, с уважением. И я увлекся. Надо сказать, перед такой благодарной публикой и выступать не зазорно. Разговоры вдруг утихли, все слушали и пили. Кое у кого из офицеров на глазах заблистали слезы. Очень вдохновляющая обстановка. Я спел им и старье пыльное про последнюю московскую весну, и новые романсы, по большей части горькие и печальные. Сам едва не прослезился. А потом вдруг зашептались и пошли ко мне, кто с донскими рублями, кто с николаевскими, кто с драхмами и даже британскими фунтами. - Возьмите, бога ради, Алексей Владимирович, - Лавров уже изрядно пьяный, в ответ на мой резкий отказ, устроил целый спектакль, - вы нам души согрели, а мы вам… Вот чем можем! Не отказывайте, дорогой вы наш! Это было очень стыдно и унизительно, но я взял. И рюмку чистой ракии выпил залпом. Поклялся себе никогда больше в таких мероприятиях не участвовать, но после передумал. Люди действительно расчувствовались и даже не думали меня оскорблять. Надо привыкнуть как-то к нашему сегодняшнему плачевному положению. Петр Сергеевич на мое возмущение спокойно так, философически сказал: - Старой жизни больше нет, а с ней нет старой гордости и старых привычек. Все теперь иначе. И если мы не привыкнем к нашей печальной действительности, и не начнем жить по новым правилам, можно просто купить ящик водки и напиться до смерти, оплакивая несущественное прошлое. - Но ведь это стыдно… - Разве? – он так иронично и ласково взглянул на меня, что я не выдержал драмы и улыбнулся, - разве стыдно, что мы сможем купить мяса и овощей на рынке и заплатить за комнату на месяц вперед? Возможно даже отложить что-то на путь в Европу. Разве это стыдно? Вы сделали нас богачами, Алексей Владимирович и вы пытаетесь себя стыдить? Рассмеялись мы оба. И мне так легко и славно стало на душе. Что я отважился его обнять. Петр Сергеевич в ответ прижал меня к себе крепко и у меня на мгновение дух перехватило. Показалось вдруг, что вот- вот он меня поцелует в губы. Не как друга, а совсем иначе… запретно, сладко, страстно… Какой же я осел, боже мой! Но на долю секунды мне показалось в его глазах что-то большее, чем искренняя приязнь. Вот что делает воображение! Я так рад обмануться, что сам готов придумать для себя ложь. Не нужен, не любим, не желанен. Запомнить и повторять ежедневно, чтоб не фантазировать и не глупить. Вы дурак, Алексей Владимирович!