Строчки

10 марта. Константинополь. Вот и весна. Гуляя с Алексеем Владимировичем вблизи заброшенных дворцов Влахерны, обсуждаем будущее. Говорим исключительно во множественном числе «мы, наше», что меня лично очень радует. Даже убогость древних стен, заросших кустарником, не располагает к печальным мыслям. Прекрасный день! В этой части вселенной началась чудная пора, зацвели глицинии и апельсиновые деревья. Константинополь, не смотря на тесноту и повсеместные толпы несчастных русских, пленяет своими садами и ласковым солнцем. Мы не тратим так много, как зимой на дрова, поэтому шансы отправиться в Париж становятся все реальней. У меня превосходное настроение, как бывает всегда, когда мы наедине и никто нам не мешает наслаждаться обществом друг друга. Кажется, что мое отношение к этим мгновениям вполне разделяет и Перов. - Помечтайте, Алексей Владимирович, - говорю я, - мечты, хоть я и записной циник, все же необходимая часть быта. Вообразите нашу парижскую квартиру и не жалейте красок! Он улыбается: - Я так старался не мечтать, что забыл, как это делается, Петр Сергеевич. Но я рискну предположить, что наша квартира будет побольше нынешней и окнами не в глухой вонючий двор, а в какой-нибудь заповедный садик с яблоневыми деревьями, чтоб весной и осенью запах кружил голову. И может быть… - он несколько смущенно пожимает плечами, - …это конечно глупый романтизм, но я люблю розы. - Я тоже люблю розы! – Замечательно, что найдена еще одна маленькая общность наших вкусов, - пусть в нарисованной вами божественной картине непременно будут розы! - Белые, - Алексей Владимирович энергично кивает, - вы понимаете аллегорию? - Да, - отвечаю я, - понимаю. Но красные розы так сладко пахнут… - И одна красная! – немедленно соглашается он, - яркая. Как кровь… будет великолепно! - И уединенная скамейка, - я увлекся его фантазией и почему-то немедленно и истово поверил в ее осуществимость, - для работы и размышлений. - Конечно! Нам вовсе никто не будет мешать. Хозяйка немолодая и очень спокойная особа, проникнется к нам искренней симпатией… - Возможно, она или ее покойный супруг жили в России и сочувствуют разгромленной армии… - Замечательно! – Алексей Владимирович азартно хлопает в ладоши, а мне невыносимо хочется его поцеловать. Впрочем, теперь это желание возникает мучительно часто. - Замечательно. Она никогда не станет подглядывать и подслушивать, но и равнодушно-жестокой не будет. И соседи наши будут милые люди. - Две или три семьи, а может быть одинокие художники или писатели. - Мне нравится! Пусть будет художник и писатель, снимающие квартиру на двоих. Мы едва ли сможем себе позволить респектабельный район. - Будем ближе к народу, - я смеюсь, воображая себе наших странных соседей. Длинноволосого молодого человека в, вечно перемазанном краской халате и задумчивого, ушедшего в себя господина средних лет, который постоянно что-то бормочет под нос и ворчит на чрезмерно шумного и вдохновенного соседа. Я никогда не видал настоящих писателей, разве что Деникина, но он чаще представал в военном амплуа. И был ли он писателем на самом деле? Но наши соседи мне представлялись именно так. О чем я и доложил Перову, вызвав искренний смех и массу красочных дополнений к общей картине. Фантазировать оказалось не только приятно, но и интересно. Едва ли я раньше столько времени уделял несуществующим событиями и местам. Оказалось - это просто и в какой-то миг искренне веришь, что есть на свете и этот дом с приватным садом, и Жан с Этьеном по соседству, и мадам Фламбо в цветастом платье… Созданный нами занятный образ, живой и славный согревает не хуже печки в нашей убогой «фатере». А печь у нас, кстати, знатная, настоящий пример хитроумного гения под названием «голь на выдумки хитра». Мы с Алешей возились с ней целых два дня, пока не наладили так, что порой в комнате становилось по-настоящему жарко и требовалось открыть окно. Мы не пропадем, теперь я уже в этом убежден. Рука по-прежнему слабо слушается меня, зато хожу я вполне сносно. Не смотря на отказ встречаться со мной некоторых «должников», мы получили значительную поддержку от Фетисова. Шельма оказался порядочным человеком, что не редкость среди расхитителей общественных ценностей. Они украдут у государства, за милую душу обнесут армию и флот, но ни за что не станут брать у живых людей. Напротив, на манер Робин Гуда, будут благодетельствовать. Такие хитрые бестии. Импровизированные «концерты» Алексея Владимировича тоже приносят плоды. Если в самом начале был риск, что мы станем голодать, то теперь даже мыслей таких нет. Алеша считает, что это моя заслуга, но я точно знаю, что не будь его, я был бы мертв полгода назад. Спорить с ним трудно, но я не отступаю. Сходимся на том, что оба хороши. И еще: нас так и не коснулось настоящее уныние, благодаря чему, мы не валяемся пьяными на улицах, как делают некоторые наши соотечественники. И если кто-то осуждает этих бедолаг, то я напротив, отлично понимаю их мотив. На развалинах старой жизни очень сложно найти смелость оставаться трезвым. Никакой радости кроме водки нет, а будущее представляется сплошным черным омутом, ходу из которого и быть не может. Пьют не от слабости, а от полной безысходности и тоски. У меня же есть спасительная радость в этом аду - Алеша. Умный, сильный, на редкость цельный человек, от которого словно исходит, невидимый глазу, яркий свет надежды. Даже когда он грустит и болеет, он не теряет, кажется, своей сияющей мощи, поэтому-то мне легко утешить его и убедить в том, что тоске не место в наших душах, пока мы вместе, и друг за друга готовы эти души дьяволу продать. Он печально слушает мои разглагольствования о том, как важно не убиваться по исчезнувшей родине, о том, что дом - это не четыре стены, где давно поселились какие-то чужаки, все сломавшие и изгадившие, дом – это там, где твоя душа и память… И прочая моя косноязычная философия…. Алеша весь этот бред слушает и начинает едва заметно улыбаться. Могучая натура! И вот так всегда! Чуть я начинаю сдавать – он встает во весь рост, чуть ему на сердце туго, я немедля оказываюсь рядом и готов подставить плечо. Это происходит по наитию, безо всякой фальши. Именно поэтому я уверен, что мы не пропадем, какие бы каверзы нам не готовила судьба. А что до всяких романтических недугов - я готов терпеть до второго пришествия и ни словом не обмолвиться о своих чувствах к Алексею Владимировичу. Романтика – это полная чепуха, а мое внезапно ожившее сердце вполне выдержит еще один Везувий. А даже если нет – не важно. Главное, не тревожить его и без того истерзанную душу.