Строчки

Личный дневник поручика Перова А.В. 8 апреля. Константинополь. Я непременно решился бы сделать признание, но опоздал. Смогут ли эти листы передать мое сегодняшнее состояние? Едва ли несчастная дешевая бумага из лавки для бедняков, способна впитать все, что я чувствую теперь. Знал ли я раньше, что от счастья можно не только ликовать, но и впасть в оцепенение и бояться сделать лишний вздох. Что произошло, спросил бы тот, кому доведется читать эти строки после моей смерти. Что стряслось с беднягой поручиком? От чего он так растерян и смятен? В понедельник вечером, когда я вернулся из клуба, мы с Петром Сергеевичем сели пить чай и разговор зашел о проклятом Дюке. Я выложил ему, как на духу, свое мнение и предложил провести наглеца и использовать его слабости в наших целях. Петенька помрачнел, резко вздернув подбородок (я привык к его старой контузии, она кажется мне теперь такой изящной, такой характерной чертой), потом кивнул: - Я знаю, как испортить ему настроение. Он не стал продолжать, а я не решился спрашивать, и мы продолжили говорить обо всем понемногу, не касаясь этой темы. Я обратил внимание, на то, что Петр Сергеевич напряжен и в его темных глазах то и дело проскальзывало, до сих пор не знакомое мне, холодное и пугающее выражение. В какой-то момент я горько пожалел о том, что заварил эту кашу! Стоило все решить самостоятельно, и не расстраивать Петеньку этой гадкой чепухой. Я приуныл было, но мой друг очень быстро начал искренне и тепло мне улыбаться, оживленно поддерживать диалог, жутковатое выражение пропало из глубин его умных, внимательных глаз и я совершенно успокоился. Так он действует на меня. Словно дурман-трава… И вот, вчера утром я узнаю, что Дюку пришлось принять предложение Петра Сергеевича и нынче же ночью они вдвоем отбывают в Париж навстречу неким «господам из контрразведки». - Я подготовлю все к вашему приезду, - сказал Петенька, когда Дюк оставил нас одних, - это основная часть договора. Мы перебираемся в Европу, Алексей Владимирович, и у нас даже будет работа, - он усмехнулся с неподражаемой иронией, - не скажу, чтоб особенно благородная и нужная человечеству, но вполне доходная. - Им нужны были вы… - я пожал плечами, стараясь отогнать приступ тоски, который измучил все мое нутро при мысли о расставании, - я совершенно ни к чему в этой истории. - Чушь, - Петя вдруг быстро подошел ко мне. Взял мои руки, сжал их крепко. Жар его ладоней передался мне вместе со странной дрожью, - мне плевать, что и кому нужно! Или эти люди будут делать то, что выгодно нам обоим, или мы поищем других людей! Для вас есть место в каком-то парижском ресторане, который держат русские с 17 года. Князь Барковский. Эмигрант из первых. Дело простое. Наблюдение и еженедельные отчеты. Мы сможем снять квартиру, мы сможем жить, а не влачить жалкое существование! Понимаете, Алеша? Я кивнул. - Алеша…. - повторил он странным охрипшим голосом и замолчал, не выпуская моих рук. Я совершенно не знал, что сказать. Отчаяние мерзко давило мне на горло, так что звуки совсем не шли. Непрошенные слезы так и рвались из уголков глаз. Чтобы не выглядеть глупо, я опустил голову. Этот страшный день, о котором я часто думал, который я репетировал и даже полагал, что готов к нему, этот чудовищный день наступил. Мы должны были расстаться. Мы молчали, держась за руки. Я думал только о том, как пережить следующие несколько часов и сохранить равнодушное, приветливое выражение на лице. Он не должен был знать… Не приведи господь мне еще раз почувствовать все это! - Алеша, - когда Петр Сергеевич вновь заговорил, его голос звучал спокойно и чисто, - я должен признаться. Я понимаю, что это гадко и даже низко с моей стороны, но нет никаких сил хранить это в секрете. Простите же меня, мой милый друг за то, что я скажу. Все ваше христианское милосердие понадобиться вам, но вы все же попытайтесь простить меня… Я должен вам сказать, что люблю вас и горю желанием быть с вами ближе, чем… Чем друг. Я должен был бы молчать вечно, но нет никаких сил! Я теперь уезжаю. А вы сможете подумать в спокойствии, нужен ли вам рядом такой слабый и подлый человек как я… Я ведь знаю, что сердце ваше занято, что оно болит и мучает вас, и не могу удержать своих чувств в себе. Я люблю вас. И будь что будет. Я думал, что мое сердце разорвут два мощных чувства. Радость и облегчение. К ним примешался вдруг непрошенный смех, уж очень ситуация была дикая. И чтобы пощадить свое бедное сердце я тихо, беззвучно рассмеялся. - Милый вы мой! Ведь это вами… Вами сердце занято! - сквозь смех, это признание, которое так долго и трудно я держал в тайне, прозвучало глупо и жалко. И я расплакался, обняв Петра Сергеевича, и уткнувшись мокрым лицом в его шею. Плакал тихо, отчаянно. Сам не знаю почему. От многотонного груза, лежавшего на душе, не осталось и следа. А образовавшуюся пустоту, глухую и чистую, наполняло нечто мне до сих пор не знакомое. Я и сейчас не смогу дать определение своему чувству. Просто счастьем его назвать нельзя. Слишком слабое слово. И есть ли в человеческом языке вообще обозначение для таких чувств? Петенька уехал, но никакой тоски я больше не чувствую. Только радость ожидания четверга, когда можно будет, завершив дела в Константинополе, навсегда проститься с нашей старой жизнью. С видом из окон на грязный двор, с криками муэдзинов по утрам и стариком Мустафой из хлебной лавки. С тоской по родине, которая теперь станет еще горше, но уйдет глубже в душу, прячась от посторонних глаз. С беднягой Лавровым и его друзьями, которые, боюсь, не протянут и года с такими обильными возлияниями, с прекрасным видом на залив со старых стен Румейской крепости… Со всем этим миром я прощусь без сожаления… Если дом человека там, где его душа, мой дом – лучшее место в мире. Душа моя теперь в руках отставного штабс-капитана, который, я знаю, сейчас бережно греет ее в ладонях. И ничего дурного с ней не произойдет никогда. Это странно, тревожно и захватывает дух. Мне немного страшно, что я проснусь в затхлом трюме старого парохода, в тифозном бреду и волна, ударив в борт прекратит мои фантазии, утянув меня на самое дно чертова Черного моря. Ущипнул себя. Больно. Жив. Любим. Свободен. Счастлив!