Строчки

15 апреля. Париж. Гар де Лион. Я проснулся сегодня в четыре. Не потому, что боялся опоздать к утреннему марсельскому экспрессу. Просто не спалось. Я оглядел симпатичную квартирку-голубятню, под самой крышей старого дома на улице Пти Шато и подумал, что самое трудное, это вынести последние пять часов перед встречей. Мне очень хотелось, чтобы Алеша уже, сию секунду, увидел место, которое я приготовил для нашей будущей жизни. Что я прочту в его ясных, умных глазах? Пока нет никаких роз, мы посадим их позже. За окнами не яблоневый сад, а небольшой сквер, где играют дети и дремлют старики. И живем мы в тесной квартирке с большим, шумным камином и внезапной дверью в стене спальни, которая ведет на крышу. Я мечтаю увидеть Алешину реакцию на это великолепие, потому, что в тайне очень горд собой. За жалких пять дней, я почти воплотил нашу мечту. Несомненно, с многочисленными «но», однако очень уютную и милую мечту. Даже хозяйка дома вполне вписалась в рамки этого сказочного мира. Ей правда чуть за тридцать и у нее четверо детей, однако Мадам Элен совсем не любопытна и довольно приветлива, хотя добродушной ее не назовешь. Она очень жалеет русских и говорит, что остаться без родины – это смерть души. Я с ней не согласен, но спорить не хочу. Ее сочувствие дает ощутимую скидку на квартплату. Я стою на платформе и щурюсь до боли в глазах. Нет ли дымка, не наступил ли уже тот миг, от которого еще со вторника сладко замирает сердце? Если б я не был таким безбожником, я б молился от души за славного Павла Шиллинга за его электрическое чудо. Телеграммы в Париже дороги, но я исхитрился послать короткую. Алеша понял меня с полуслова, и я получил от него лишь называние судна. «ИльДеФранс». От этого я и начал свои расчеты, которые привели меня на платформу Гар де Лион в 7.30 утра. В Париже мне не нравится, очень шумно и никто не понимает, что я пытаюсь сказать. Французы в большинстве своем ужасные снобы: делают вид, что мой язык кошмарен и они ни слова не разберут. Впрочем, может быть они устали от эмигрантов. Русских в Париже много, едва ли не столько же, сколько в Константинополе, но меньше озлобленных алкоголиков и нищих. Преобладают ловкие люди, которые уже начали устраивать свой быт и наладили бойкую торговлю, а также, разного рода, высокопарные страдальцы о России. Но они здесь менее шумные и более респектабельные. Один такой позвал меня поговорить о судьбах родины в кабак рядом с православной «брехаловкой», где заседали исключительно соплеменники. Мы выпили по стопке какой-то гнусной отравы и, не успел я и двух слов сказать о положении, в каком оставил бедную Россию, мой собеседник завел пламенный и полный намеков рассказ о том, как он и некие неравнодушные господа офицеры преображенского полка, готовят реставрацию дома Романовых и свержение большевистской гидры чуть ли не в следующем октябре. Выпив еще три стопки, мой знакомец подскочив заголосил «Боже царя храни», его поддержали несколько нетрезвых голосов. Как бы я ни любил этот гимн, я остался сидеть и от выпивки отказался. И все здесь так. Ничего от искренних порывов константинопольских страдальцев. Никакой надежды, веры и любви. В остальном же город сносный, хоть я предпочел бы наш холодный, промозглый Петербург. Но когда еще доведется… Боюсь, что никогда. Сразу после прибытия, мсье Дюк представил меня нескольким господам, среди которых были два американца, англичанин и русский полковник Ковалевский. Состоялась весьма удивительная беседа, потому что их волновал почему-то Леопольд Кудасов и мои петербургские связи. Насчет Кудасова я отказался что-либо говорить, порекомендовав Перова, как эксперта, а вот свои петербургские знакомства обсудил. Пока все в подвешенном состоянии, но у Алеши есть работа и наша квартирка оплачена до конца лета. Я себе место найду непременно, это вопрос времени и нескольких простых манипуляций. Лишь бы чертов поезд поскорее появился на горизонте! Это самые невыносимые минуты. Вокруг нервно курят. Никто не разговаривает, все, как и я напряженно мозолят глазами нитку железной дороги, исчезающую в затейливых стальных конструкциях. Я достаю папиросу, но не в силах зажечь огня. Пальцы дрожат от волнения. При этом я совершенно и мучительно счастлив. И вот в толпе оживление и вздохи: дымя трубой, появляется паровоз. Страшно пропустить Алешу, затеряться среди взволнованной людской массы и не увидеть любимое лицо. А если я все неверно рассчитал? А если обстоятельства задержали Перова в Марселе? А что, если… тысяча вопросов один тревожней другого. Только когда он машет мне рукой из людской толчеи, улыбается и кричит во все горло: - Петр Сергеевич! Дышать становится легче. Продираюсь сквозь толпу, нещадно орудуя локтями, бормочу сипло: - Ну наконец-то… Алеша… Родной мой! И без стыда, при всех, целую его в губы. Ради этого стоит жить.

Март 17