Мы выбираем, нас выбирают

В тот ужасный, убийственный миг, когда император произносит свое «тот, кто отравлен им, совершенно преображается», мир Цзиньяня с оглушительным звоном разбивается на мелкие осколки. Все встает на свои места, но свершение того, на что он всей душой надеялся тринадцать лет, наполняет не ликованием. Болью. Громадной, ни на что не похожей болью, которую не в силах вместить сознание. И принц оставляет ее, как океан, за плечом, просто потому что сейчас есть дела поважнее. Сейчас главное – выстоять, не дрогнуть перед алчной пастью монстра подозрительности в сердце императора, не дать этой твари сожрать ни себя, ни… господина Су. Принц Цзин отказывается думать о нем, как о Линь Шу. Ибо верность и стойкость сильнее человеческого сердца. И принц находит какие-то слова для ответа, не позволяет разуму утратить отточенность и концентрацию. Как бы то ни было, он обязан этому человеку многим. Даже если не говорить о прошлом. Благодаря ему он из безвестного наглого мальчишки стал вторым лицом в государстве. Благодаря ему, он узнал правду о гибели армии Чиянь, благодаря ему, был спасен Вэй Чжен, еще раньше – Нихуан, благодаря ему, на Весенней охоте остались живы многие, в том числе императорская семья и Тиншен. Верность сильнее сердца, и даже когда то расколото, верность позволяет продолжать сражаться. В полную силу. Когда Нихуан спросила «Готовы ли вы сразиться за него?», он в очередной раз почувствовал, что она знает его характер лучше всех. Разумеется, в первую очередь ее вело беспокойство за Линь Шу, но – так или иначе – она понимала его лучше всех. Сражаться он был готов. Прежде всего – за господина Су. То, на что он готов был за Линь Шу… не имело названия ни в языке людей, ни в наречии богов. И это его необъяснимое «Я хочу выбрать вас», сказанное при второй встрече - такое же спокойное, испытывающее, насмешливое, как на той Весенней охоте, когда им было по пятнадцать. Точно такое же, слово в слово. И Цзиньянь не поверил в него точно так же, как в пятнадцать лет. После своего первого в жизни, сбивчивого и косноязычного признания, после которого можно было проникнуться жалостью с убогому принцу, но никак не любовью. Потому что невозможно было поверить, что этот совершенный человек, его друг, его брат, воплощение всего лучшего, что может быть в людях, предпочтет его. Всем куда более достойным кандидатам на его сердце. И принц тогда сбежал в горы, подгоняемый пылающим стыдом, и Линь Шу сумел его найти только через день. Чтобы доказать, что не пошутил. И тем не менее. Цзиньянь знал, что такое время. Знал, как оно неуловимо и незаметно смывает с людей память о прошлом. Знал, что сам он не забудет никогда и никогда не изменит, но… Его и его бойцов не убивали бывшие соратники, собственные товарищи, в пылающем и стынущем аду четырехдневной битвы. Он не выживал в невозможных условиях, с него не снимали кожу и не дробили кости. Из полного сил воина его не переплавляло в бесконечности боли и пыток в хрупкого и бессильного, как старец, отголосок себя прежнего. Он не создавал план отмщения и не претворял его в жизнь, несмотря ни на какие преграды. Он… был… всего лишь… орудием. И все же… он всем сердцем был предан той битве, в которой его использовали. И, раз уж ему отведена роль меча, он был намерен отыграть ее до последней капли. Крови или красноречия – что потребуют обстоятельства, то и будет. И не важно, что Линь Шу не счел его достойным доверия. Даже если он теперь не считает его… другом. Даже если его чувства изменились. Не страшно. Не время. Эта боль растерзает его потом. Если от него еще что-то останется. Это в юности он боялся, что над ним посмеются, юность порывиста и еще не знает, чего надо по-настоящему бояться. Сейчас… сейчас он готов ко всему. Даже к той отстраненной вежливости, с которой неизменно обращается к нему господин Су, даже к тому, что после того, как они достигнут цели, ему станет неинтересно в столице и он отправится туда, куда теперь зовет его душа. Есть только два дара, которые человек может преподнести тому, кому отдано его сердце – верность и свобода. Личная верность и свобода для того, кого любишь. И, если он пожелает… Пусть. Принц смотрел, пока мог – мгновения, выкроенные на вдох в пылу схватки, - только смотрел. У него не было права ни на слова, ни на чувства, он не мог винить Линь Шу в том, что тот ему не доверял… но и не испытывать горечи от этого не мог. И отдать себя этой горечи на растерзание не мог тоже. Нужно было еще слишком многое сделать. И он оставался тверд и сохранял идеальный баланс, как и положено хорошему клинку. И не отступал ни перед чем. Не потому, что не дрожала рука и воля. Потому что, позади его ждало то, что куда страшнее неповиновению императору. Страшнее любых наглых слов. Страшнее, чем вылить отравленное вино, глядя в глаза отца, и упорно вспоминая принца Ци, а вовсе не кого-то из присутствующих. Вылить, а не выпить самому, как на долгое мгновение мучительно хотелось. Чтобы все это закончилось раз и навсегда. Но цель была еще не достигнута, и его некому было заменить, а меч не имеет право ломаться, пока не кончена битва. Если бы Цзиньяню – здесь и сейчас – нужно было бы научиться летать, как птице, или превращаться в тигра, или самому отсечь себе руку, или сплести кольчугу из лунных лучей, - он бы наверное смог и это. Потому что отступать ему можно было только в знание, гораздо более невероятное, чем все эти задания из сказок. Знание, что Линь Шу он больше не нужен. Нет.., нужен. Как оружие. И только. По сравнению с этим, любой подвиг героев древности он бы совершил и не заметив… Его еще даже хватало на иронию – матушка отсылала к отцу, отец – к матушке… Ах, удивительный господин Су, как, все-таки, всем не терпится остаться с ним наедине… А уж наставления под этим изысканным соусом и вовсе слушались как свежайшие анекдоты, смешно, правда, не было, но Цзиньяню с детства твердили, что он лишен чувства юмора… Что бы они понимали в высоком искусстве иронии, эти жалкие подражатели… Хотите посмотреть на моноспектакль от наследного принца со всей должной патетикой, подтасовкой карт и наигранной искренностью, в которую так привычно верится императору? Вам стоило бы опасаться того, что вечно-прямой как стрела и не блещущий хитроумием принц, обернется хлыстом. В конце концов… у него были прекрасные учителя. Нужно же хоть раз в жизни применить знания на практике. Не зависимо от того, тошнит тебя от них или нет. Меч не боится ни крови, ни грязи, ни дерьма, - в битвах случается всякое. Ему уже даже не было противно от всех этих бесконечных попыток соблюсти видимость приличия. К горлу подступала бесконечная усталость. Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что сквозь нее уже проклевывались новорожденные ростки осточертевшей надежды. На то, что он мог что-то не так понять. На этот раз прорасти сквозь метровую монолитную гранитную глыбу им будет непросто, но… Цзиньянь знал, что рано или поздно… И вот это было по-настоящему невыносимо. Настолько, что хотелось вырвать и растоптать собственное сердце. Да вот беда – никому не пришло в голову поручить ему это гуманнейшее дело… . Он выходит из дворца первым, медленно, словно движется сквозь воду. Всем телом чувствуя идущего позади… Линь Шу. Словно выводит его из царства смерти по своим следам, что не так уж далеко от истины, причем, сразу в нескольких смыслах. И когда Мэн Чжи подхватывает почти оседающего на его руки… господина Су, - Линь Шу, - поправляет его сердце, права голоса которому никто не давал, - Цзиньянь может только стоять и смотреть им вслед. Потому что у него нет права его подхватить. Прикоснуться. Поддержать. У Мэн Чжи есть. Мэн Чжи знал. Он честный и искренний, он искусный боец, хоть и недостаточно сообразителен порой, но, пока он рядом, можно не беспокоиться, он никому не позволит и пальцем прикоснуться к… господину Су. Линь Шу, - заклинанием шепчет сердце. Не о чем беспокоиться. До резиденции его проводит брат Мэн, а там есть эти его… лучшие врачи. Все будет в порядке. Одна битва кончилась, и до следующей меч может спокойно висеть на стене. Он не требуется в обычной мирной жизни. Он не может вылечить. Не может накормить или согреть. Пока он – меч, он может только сражаться. Без вопросов и сомнений. И теперь он наконец почти готов к этому. Как только выпьет этот океан боли, насквозь пропитанный горькой солью невзаимности. Благо, у него есть на это время. Нужно только дождаться ночи. Утром он будет похож на восставшего из ада, но никто не удивится нескольким дням отсутствия принца во дворце. Все будут думать, что он расследует дело Ся Цзяна, а он за это время сумеет снова научиться дышать. Память успеет насытиться его сердцем и, если ему повезет, сожрет самые болезненные его куски, а с прочим можно будет… не жить, - сражаться дальше. Потому что должен. Еще многое нужно сделать, матушка права, нельзя останавливаться. Стоит лишь на миг замереть, дав себе передышку, и двинуться дальше уже не сможешь, раздавленный невыносимой тяжестью. Остается только идти. Шаг за шагом. Отыгрывая роль той фигуры, в роли которой тебя поставили на доску. А что будет потом, и случится ли оно, это потом… сейчас совершенно не важно.