Мы выбираем, нас выбирают

Когда ранним утром Линь Шу стоит на ступенях резиденции принца Цзин, он почти не слышит того, что ему говорят, и вообще, слабо воспринимает окружающий мир. Все вокруг зыбко, и вот-вот пойдет рябью, прошлое эхом отзывается на настоящее, наслаивается, накатывает волнами на песок, стирая схемы и планы... Предыдущий день выпил много сил, затраченных на уговоры Юя. Бессонная ночь, наполненная звоном клинков, тянулась бесконечно. Люди, которые умирали в его доме, пришли сами и пришли его убить. Это был их выбор, и все равно, каждая новая смерть оставляла очередной камень на весах его ответственности. Как будто, семидесяти тысяч душ им изначально было мало… Он всю ночь просидел, глядя скорее на пламя свечи, чем на книгу, но не в силах закрыть глаза. Лучше устать, чем пропитаться своим привычным кошмаром, который непременно навестит его в подобном настроении. И потом, сразу после него идти к Цзиньяню… нет. Должны быть какие-то пределы человеческой выносливости, даже для того, кто давно уже их пересек. В любом случае, все, что ему оставалось – это выбрать меньшее, из двух зол. И вот теперь, он стоит на ступенях резиденции, которую когда-то называл домом. Где был счастлив, юн и беспечен. И память, которую не может сдержать уставший разум, накатывает прикосновениями, смехом, радостными мгновениями и внезапными открытиями, на которые был так щедр мир. Вот они с Цзиньянем вдвоем легко взлетают по этой лестнице в первый раз. Принцу позволили жить самостоятельно, и он с удивительной, присущей только ему, щедростью тут же делится всем, что имеет. Даже не делится, просто не разделяет – то, чем владеет он сам, и то, что принадлежит Линь Шу. И от этого так легко на сердце, что улыбка не сходит с лица, и рука брата на плече горячая и сильная, и впереди – жизнь полная побед. Вот они исследуют дом и сад, обсуждают, как обустроить тренировочное поле, выбирают комнаты и спорят об интерьере. Вот они устанавливают мишени и решают, куда вкапывать столбы для тренировок. Вот они устраивают соревнование по стрельбе, потому что не могут решить, чьей будет самая лучшая комната с видом на яблоневый сад. Линь Шу побеждает, и следующий месяц не пускает в комнату принца. Готовит сюрприз. Цзиньянь дуется, но жульничать даже не пытается, благородная душа. А через тридцать дней, как раз в день зимнего солнцестояния, он завязывает принцу глаза, и приводит показать, как обустроил ему кабинет. Все именно так, как хотел Цзин, у самого него не хватило бы на такую обстановку средств, но ради него Линь Шу включил все свое обаяние и уговорил родителей, тетушек и дядюшек выдать ему причитающиеся на новый год деньги заранее. И выгреб все из своих копилок. И потом сам, вникая и планируя, заказывал всю обстановку. Кованные экраны на стены, драпировки, сосновые стеллажи, новенькие доски на полу, еще пахнущие деревом, книги, которые сын полководца подбирал под вкусы друга, письменные принадлежности, карты, которые Линь Шу чертил сам… и лук на стене. Тот самый, победный. Как память о том, что когда ты побеждаешь друга, это победа в его честь. Это был… удивительный день. Самый темный и холодный в году, но все равно напоенный солнцем и счастьем. Вот они идут собирать Цзиньяня в дорогу, император отсылает его на полгода в какую-то глухомань, но разлука кажется всего лишь очередным приключением, и поэтому почти не огорчает. Что может пойти не так? Они же всегда будут друзьями, а остальное… какое, право слово, мелочи… Но через два месяца эти мелочи сжигают Линь Шу заживо, а потом – выковывают из светлого, открытого принца… вот это – точеное произведение искусства, закаленный боевой клинок. Душу, закованную в искусные доспехи и наглухо закрытую для жизни. Все не важно, - настойчиво шепчет в висок память, - ты все еще ты, а он – все еще он, между вами не может быть лжи, ты же не сможешь. Пошутил, покривлялся под маской хитроумного советника, и хватит. Открой лицо, расскажи все, и у тебя не будет более преданного соратника. Преданного? – смеется циничный рассудок, - Пока еще мы его не предали, но все впереди, уж ты поверь… От несоответствия воспоминаний и настоящего, открываются старые раны, и начинает кровоточить сердце, которое тоска уже привычно раздирает в клочья. Болью больше, болью меньше… в его случае не так уж и важно. Он должен держать лицо. Все в прошлом. Не имеет значения. Вот только жаль, что он не перестраховался и не выпил перед этим визитом чудодейственную пилюлю Линь Ченя. Не подумал, гений? Значит, изволь справляться своими силами. Впредь будешь предусмотрительнее. Воспоминания разбиваются брызгами о раздражение Цзиньяня. Подарок Тиншену действительно довольно дорог, но то, что по умолчанию было позволено Линь Шу, ни в коей мере не относится к господину Су, и принц изволит быть недовольным. Более того, он демонстрирует, что за двенадцать лет стал весьма искусен в замаскированных оскорблениях, причем, тут же, со свойственной ему прямотой, признается в своих намерениях. Чан Су думает о том, как же эти вот манеры должны раздражать придворных, привыкших к интригам, и ему почти хочется улыбаться. Цзиньянь всегда был глотком свежего воздуха и чистейшей ключевой воды. И он не чувствует себя оскорбленным, потому что это мелочи, и на самом деле раздумывает о том, как именно правильнее всего будет сказать о себе… Потому что здесь, в этом кабинете… он просто не сможет по-иному. Решиться рассказать правду мучительно, но лгать… лгать здесь просто невозможно, и он привычно напрягается, предчувствуя новую волну боли. Ровное тепло от жаровни позволяет Чан Су немного прийти в себя и собраться с мыслями. Одно, последнее испытание, - загадывает он, - И я соберусь с духом. И поднимает взгляд на принца. Разговор о Юе и порученном Цзиньяню расследовании оказывается не так плох, у них разные мнения, но они слышат друг друга. Более того, слышат не только слова, но и подтекст, который Цзин разгадывает так же легко, как и в прошлом, и Линь Шу уже готов сказать, что гибкость стратега вполне можно использовать в придворных интригах… как Цзиньянь переводит взгляд на лук… и одной фразой безвозвратно хоронит все надежды Мэй Чан Су. Выслушав и согласившись со спорными советами, принц поднимает глаза, и совершенно непостижимым образом, как всегда умел только он один, переводит разговор на совершенно иной план, мгновенно дезориентируя и… Линь Шу почти слышит этот звон, с которым разлетается на мельчайшие осколки его решимость. «Благородные души погибших, что смотрят с небес, я не хочу, чтобы они считали, что я, Сяо Цзиньянь, в конце концов склонил голову»… Эти слова, сказанные его сумасшедшим гипнотическим голосом, напоенные его всепобеждающей уверенностью… господин Су не может устоять перед ними. Где ему, искалеченному слабаку, состязаться с душами отважных. Теми самыми, что истязают его в снах, потому что он отдал им часть себя, ту самую, которая уже двенадцать лет горит и стынет в преисподней, и будет продолжать мучить его, пока он не достигнет своей цели. А может быть, и после… Зачем он, огрызок, пустая гнилая оболочка себя прежнего, пришел сегодня сюда, в дом человека, которого любил больше всех в своей жизни? Что он собирается предложить ему? Чем заменить эту звонкую, мучительную, но наполненную силой, благородством и доблестью, память? Образом презренного интригана и крючкотвора, которого можно выставить на посмешище перед своими воинами? Перспективой убивать, лгать и предавать ради достижения цели? Жертвовать своими принципами, ломать себя, спуститься до уровня презренного советника, людей, подобных которому Цзиньянь терпеть не может больше всего на свете? И потом, когда цель будет достигнута, ты, ходячий полутруп, собираешься оставить его одного на троне, благополучно позволив себе наконец умереть. Что ты скажешь ему тогда? Как сможешь пережить то, что он будет знать, что каждый твой вдох на протяжении многих лет – это боль. Боль и ужас. Боль и память. Что твоя кровь теперь всегда пылает в жилах, а кости выкручивает, глодает неизбывным мертвым холодом. Этим ты хочешь отплатить ему за верность? Искалеченным обрубком друга, перспективой стать подлецом, и потом жить с этим – долго и счастливо - и править достойно и благородно… А не пересек ли ты, гений Цилинь, пределов безнравственности, очерченных человеку небом, можно ли пасть еще ниже?... Тяжело нести свою ношу, и так хочется по привычке разделить ее с Цзиньянем, который всегда был рядом? А не слишком ли эгоистично решил поступить хитроумный господин Су? Есть ли смысл не надрываться, когда жить осталось полтора года… Не лучше ли поберечь того, кому придется жить дальше? Если больше ничего для него сделать ты уже не сможешь. И ничем, большим, чем советник, не станешь… Его скручивает горечью и болью, буквально складывает пополам и пригибает к земле. Цзиньянь, добрая душа, с тревогой спрашивает о самочувствии. Хочется смеяться и отпустить себя, взорваться кровавым кашлем, утопить свое сознание в густой багровой волне, чтобы боль накрыла с головой, и проглотила, позволив перестать быть… но нельзя. Цзиньянь не заслуживает такой подлости. Это только его боль. Он выдержит. Ему не привыкать. Страдание стискивает сердце в когтистой лапе, и сдавливает виски. Оно так велико, что тело уже не может выжать из себя даже слез. Это хорошо. Это просто затекшие ноги, мой благородный принц. Вы же знаете, ваш гость хилый ученый, не берите в голову… Подняться на ноги невыносимо трудно. Почти так же трудно, как тогда, когда он учился заново ходить. После того, как его раздробили и собрали по частям заново. Тогда тоже не было слез. И дышать тогда тоже приходилось исключительно на чистом упрямстве. В глазах темно, и напряжение, которое требуется для того, чтобы продолжать оставаться в сознании, почти запредельно. И Линь Шу видит лук. Свой лук. Тот самый. Напоминанием о том, что победа над другом бывает исключительно в его честь. И он протягивает руку, как утопающий тянется ухватиться за спасительную доску… Но голос Цзиньяня останавливает и возвращает в реальность. В привычку быть сильнее боли и сильнее себя. Руки почти не дрожат. Вежливость. Где-то там была вежливость, которая призвана выручать даже тогда, когда от разума не осталось ничего вменяемого. У него нет права на надежду. И не было. Он сам виноват, что поддался иллюзиям, поверил воспоминаниям, позволил им вести себя и забыть про то, каким ходячим мертвецом он стал. Он непременно за это заплатит. Потом. Когда окажется в своей резиденции. А сейчас он будет вежлив. Он будет слушать голос Цзиньяня и помнить, что у него нет другого выбора. Поддерживать разговор про министерство финансов он мог бы и не приходя в сознание. Гораздо больше беспокоило застилающее душу безумие, привычное и опасное, нашептывающее саморазрушительные сладкие речи. Он почти поддался. Из-за потрясения потерял контроль над собой, и внутренний монстр выскользнул сквозь оставленные щели… Он почти… почти опускает руку в жаровню, поддаваясь привычному желанию боли… Но Цзиньянь сидит рядом. И уж лицезреть это он в любом случае не должен. Хитроумного советника слушать он еще с горем пополам согласен, но безумного – не потерпит точно. И будет прав. Нет уж. Хватит потакать своим слабостям. Ничего не случилось. Он едва не оступился. Но смог удержать равновесие. Пора прийти в себя и спрятать очередную порцию убивающего его яда поглубже. Чтобы даже его ядовитые испарения не смогли дотянуться до Цзиньяня. И не смотреть на него пока. Это не слишком вежливо, но можно списать на задумчивость. С другой стороны, по сравнению с тем, что он пережил сейчас, все эти интриги… яйца выеденного не стоят. Не беспокойтесь, мой принц, оставьте хитроумные комбинации мне, поверьте, после того, как удержишь рухнувшее на плечи небо, все остальное становится таким простым… И уж точно – абсолютно не страшным. Лезвие, летящее в лицо… помилуй небо, да чем оно бы мне навредило, даже если бы Фей Лю замешкался, шрамом больше, шрамом меньше… Я только что на ваших глазах вырвал свое сердце и собственноручно скормил его монстрам мести, чтобы оно не выдавало меня перед вами, мой принц, что по сравнению с этим значит какая-то царапина. Честно говоря, этого простоватого генерала даже следовало поблагодарить, – после такого дня всколыхнуть внутри хотя бы отголосок ярости – это почти подвиг. Да и на самом деле, стоило поставить этих бравых ребят на место, мало ли в каких обстоятельствах придется с ними взаимодействовать… Внушить уважение, в сущности, так же просто, как недоверие или любовь. К тому же… будет намного лучше, если вы, ваше высочество, запомните собственный гнев на своих подчиненных, а не то, как презренный интриган посмел протянуть руку к луку вашего погибшего друга. А господину Мэй Чан Су уже давно пора отправляться в объятия своей привычной агонии. Пока ему еще есть, чем заплатить ей, не разорившись на процентах… И… прости меня, Цзиньянь… за то, что хотел взвалить на тебя все это. Это не твое бремя. Тебе еще быть императором и жить долго и счастливо. А путь тебе я расчищу и сам.