Психоделика любви: Начало

Конан плохо спала. Сон предал её, покинул неожиданно, как покидает вдохновение беспрерывно строчащего романы автора, оставив за собой смятение и страх. А вдруг оно больше никогда не вернется? Конан молилась о сне. В безмолвных молитвах коротала душные ночи. Сложив трясущиеся ледяные ладошки в замочек на груди, устремив уставший, заплаканный взгляд в потолок. Лежа на смятых подушках или же стоя на покрытых синяками коленях, молилась, как монах-аскет. И также безуспешно. Конан искала потерянные сны в успокаивающей музыке, в шумном кондиционере, дарящем искусственный холод, во всевозможных позах для сна, вычитанных в Интернете. Конан бродила по квартире, проводя похудевшими за последние дни руками по грязным потертым обоям квартирки, которую она снимала вместе со своим молодым человеком. Конан завидовала Яхико: тот спал как младенец, пока его девушка с завистью наблюдала, как движутся глазные яблоки под веками в глубокой фазе сна. Слушала его сопение, надеясь, что, быть может, так она уснет. Заразится чужим сновидением. Сидела с краю на кровати рядом и смотрела в открытое окно, откуда доносился субботний шум громкой музыки и пьяного смеха. Иногда Конан падала в забвение — скорее обмороки, чем сон. Короткое безумие на двадцать-тридцать минут из слишком длинного сна, после пробуждения которого Хаюми тошнило и скручивало, а голову сжимали тиски когтистой руки. После первых дней бессонницы Конан пыталась утомить себя физическими нагрузками, долгими прогулками в одиночестве. После первой недели бессонницы Конан напоминала выблеванный сгусток желчи больного желтого-синего цвета; чувствовала она себя, по крайней мере, именно так. Её тошнило, её ломило, она не могла взять в рот ни крошки, но Яхико упорно заставлял хотя бы обедать. После второй недели бессонницы Конан перестала отвечать на вопросы сразу, слова доходили как-то скомкано и замедленно до её сознания, она смотрела на растерянного и встревоженного Яхико обрамленными темно-фиолетовыми синяками глазами — тупо и бессмысленно, — и снова падала на кровать. На третью неделю Яхико принес Конан таблетки. Сильнодействующее снотворное, совсем недорогое: как раз такое, какое по карману студенту 5 курса медицинского факультета. Но действенное, как пообещал фармацевт в аптеке. В первый день приема чудо-таблеток Конан проплакала всю ночь — она так и не уснула. Она спрашивала всевозможных богов и божеств, в чем она провинилась. За что вселенная наказывает её. Почему другие спят, но не она? Чем она обидела собственный организм? Чем спугнула сон, что, как кисейная барышня, сбежал от неё, стоило повеять легкому ветерку? На второй день Конан уснула на три часа, и эти три часа показались ей подарком Всевышнего. Она не верила своим глазам, проверяла время на всех часах, чтобы убедиться, не обманули ли её глаза. Как же она перепугала Яхико, когда разбудила его, с наивной детской радостью, со слезами на глазах, объявив, что проспала, наконец-то, целых три часа. Яхико вымученно улыбнулся, с понимающей улыбкой обнял Хаюми и не выпускал всю оставшуюся ночь. Сон сморил его, но Конан больше не завидовала, ей было достаточно и этой маленькой победы. Ведь каждый день прибавлялся новый час. И Хаюми с упоением глотала красные пилюли, без которых больше не представляла свою жизнь. Сон вернулся. Но стоило Конан пропустить хоть одну таблетку, как он обижался и сбегал, и Хаюми вновь оставалась наедине сама с собой в полной темноте и растерянности, на смятых пропахших потом простынях рядом с крепко спящим Яхико. Она будила его из ревности и отчаяния. Колотила кулачками, истошно вопрошая, почему он спит, когда ей плохо. Остервенело рвала на себе волосы и билась головой о стену, когда спустя четырех часов счета овечек так и не засыпала. Яхико падал на колени и молил успокоиться, обещал, что завтра же принесет её таблетки, только получит рецепт у их преподавателя. И Яхико принес таблетки. С горечью страшной правды смотрел, как Конан дрожащими руками судорожно открывает крышку, высыпает драгоценную таблетку на ладонь и с упоением запивает водой из-под крана. Яхико больше не мог обманывать себя. Он сделал из любимого человека медикаментозного наркомана. Из-за собственной гордости он считал, что справится сам как будущий психиатр, и вместо квалифицированной помощи стал сводником Конан со злополучными таблетками. На второй месяц бессонницы Конан изменила ему. С призраком.

***

В маленькой душной кухне, напоминающей больше кладовку, витали ароматы искусственных дешевых, но благоухающих специй. За небольшим складным столиком ужинали два закадычных друга с одного факультета, два будущих психиатра — Яхико Итеро и Нагато Узумаки. Как две стороны одной медали, как инь и ян, эти два неразлучных друга представляли собой полные противоположности. Всегда жизнерадостный Яхико, яркий, как полуденное знойное солнце, никогда не унывал. Улыбка его была заразительной и притягательной, как человек он располагал к себе с первого же дня знакомства, а неугасаемый оптимизм даже в самой безвыходной ситуации поражал Нагато, который выглядел, как мрачный и тщедушный молодой человек, страдающий хронической болезнью. Узумаки редко улыбался, в основном только в теплой компании друзей, коими считал Яхико и Конан. Молчаливый и стеснительный, он питался энергией Яхико, как вампир питается кровью. Иногда Нагато одолевали приступы паники: что если Яхико и Конан исчезнут из его жизни? Как он справится без своей путеводной звезды в лике этих двоих? Иногда Нагато казалось, что он переживает за Конан больше, чем Яхико. Его рыжий друг беспечно мотал головой и ретиво заявлял, что с Конан все в порядке. Она ведь даже первое время выходила на пары. Пока не пришел он…. Трапезничая дешевым магазинным раменом, Яхико и Нагато тревожно прислушивались к скребущим звукам из спальни и тихому заговорщицкому голосу. Конан снова говорила сама с собой. Или, как она утверждала, со своим возлюбленным — любовью всей её жизни. Нагато перечитывал пятый раз инструкцию к таблеткам, от которых стала зависима Хаюми. Побочные действия представляли из себя целый пергамент, но с утешительными процентами в числе от одного до трех. В страшных столбиках из побочек в неврологии, желудочно-кишечном тракте и сердечно-сосудистой стороне, присутствовали также и галлюцинации. — А если бросить их пить? — с мудрейшей скромностью предложил Нагато, сконфуженно взглянув на покрасневшего друга. — Ты думаешь, что я не пробовал?! Я и прятал их, и прекращал покупать!.. Но у Конан тут же возвращаются эти треклятые бессонницы! Она грозилась порезать себе вены, утопиться в ванне, если больше не сможет уснуть! По крайней мере, так было раньше! А теперь… а теперь… — горячо выкрикнув эти слова, Яхико стиснул зубы, зажмурился и ударил кулаком по лбу, сгорбившись от непосильного груза на его совести. — А теперь она их пьет только лишь бы увидеться с этим её невидимым возлюбленным! Ты можешь себе это представить?! Каково это? Когда твоя девушка заявляет, что любит галлюцинацию! Галлюцинацию!!! Плод своего воображения! И рассказывает мне о своих чувствах и страданиях! В голубых глазах Нагато стояли непроизвольные слезы: юноше было больно слушать истерику лучшего друга, смотреть, как он терзается от общей для них боли. Как он беспомощен перед безжалостным человеческим мозгом. — Яхико, возможно, тебе будут неприятны мои слова, но Конан уже нужна квалифицированная помощь. — Я знаю, — бессильно отвечал Яхико, втягивая носом влагу. — Знаю, завтра. Завтра отвезу её в больницу. Я уже понял. Я устал… Вечер переходил в ночь. Пока Яхико убирал со стола, Нагато, разминая кости, потягиваясь и раскачиваясь, отправился по узкому коридорчику к ванной комнате. В доме стоял полумрак, кроме кухни и гостиной, откуда доносился голос Хаюми. У Нагато сжалось сердце, он остановился, не способный пройти мимо открытой двери. Казалось, так он ворвется в личное, тайное пространство, увидит и услышит нечто сакральное. Нет, Узумаки страшился порыва своих чувств: что, если он увидит семенящую по комнате Хаюми, воздевшую руки к невидимому объекту обожания, если увидит лихорадочный блеск её несчастных влюбленных глаз, услышит трепетный ласковый голос, то не выдержит и кинется к ней. Упадет на колени и крепко-крепко обнимет, осыпая её лицо поцелуями, моля, чтобы она проснулась от этого безумного сна и вернулась в реальность, где есть любящий её человек. Любящие её люди. — Я так люблю тебя, — промолвил нежный, полный любви голос Конан. — Так люблю и хочу летать с тобой средь звезд, где не нужна ни реальность, ни сон. Где жизнь и смерть слились в одном танце. Танец в небе над самой жизнью, но не достигший смерти. Нагато прижался боком к стене и выглянул из-за своего укрытия, как можно более осторожно, чтобы его не заметили. Хаюми, будто настоящий ангел, танцующий на звездах небес, кружила по комнате в вальсирующей позиции, сжимая невидимую руку спутника, обнимая незримую широкую спину, которая была не в силах скрыть её от глаз опешившего Нагато. Но вот она оступилась, покачнулась, но застыла — точно невидимая рука спасла девушку от падения. Схватившись за голову, сгорбившись, Хаюми сделала несколько шагов и упала на ковер, согнулась, потянувшись к коробке таблеток на полке журнального столика. Запила сразу две красные пилюли небольшими глотками воды. Вздохнув с облегчением, вскинула руки, зацепившись пальцами за воздух, и поднялась так, как если бы ей помог подняться танцующий с ней спутник. — Ты правда так думаешь! — восхищенно воскликнула Хаюми и сложила ручки в молитве. — Мы были бы так счастливы! Я и сейчас почти счастлива! Я, как птица, парящая в комнате, но не способная вырваться в родное небо! И экспрессивно вскрикнув, она закружилась вокруг оси и кинулась к открытому балкону. На полном ходу запрыгнула на широкие перила, забралась и вытянулась, вскинув руки, балансируя на ненавистной грани между жизнью и смертью. Нагато задрожал всем телом, как лишенный голоса беспомощно прохрипел — протяжно и сипло, — ринулся вперед, но поток ветра ударил по развевающимся у двери балкона занавескам. — Хочу летать с тобой и только с тобой, — нараспев протянула Хаюми и вскинула голову к усеянному небесными фонарями ночному пологу. Янтарные глаза её светились совсем как звезды; даже темные круги под глазами поглощали эти черные дыры. Узумаки вбежал на балкон слишком поздно, вытянул руку, протяжно закричав, но поймал лишь край футболки, выскользнувший из мокрых от волнения пальцев. Круто развернувшись, Хаюми вытянула руки, как расправила крылья, и накренила стан назад, сорвавшись с подоконника. Одна секунда, и нет Конан. Так, словно не она, раскачиваясь, стояла на балконной перекладине. Так, словно вовсе не она один единственный раз в жизни познала сладость полета, свободу рассекающей небо птицы. Вот только у этой птицы не было при жизни крыльев. И Хаюми, счастливо улыбаясь, летела с 20 этажа, ветер хлестал по её пылающим щекам, принимая в свои объятья, как не принял сон, о котором она молила эти долгие недели. Глухой удар раздался внизу, далеко, но прозвучавший для Нагато как набат. Парень пятился назад, и, даже не поняв, что примчавшийся на переполох приятель оттолкнул его с дороги, Узумаки упал, рукой нащупав коробку треклятого снотворного. Яхико вцепился в подоконник и вытянулся всем телом. Нагато же невидящим взглядом смотрел на название таблеток и приписанное маленьким шрифтом наименование фармацевтической компании. «Красная Луна». Истошный вопль разрезал ночную тишину, послужив панихидой по мертвой Конан, чьим ложем стал покрытый кровью асфальт. Кровью, растёкшейся в форме крыльев, которые забыл расправить ангел. Всевышний услышал Конан, наконец-то подарив ей вечный сон, о котором она так молила каждую бессонную ночь.