Только не сдавайся!

Порой, мы забываем, что такое боль. Не физическая, которая приносит головокружение, острое ощущение в той, или иной части тела, от которой мы можем умереть. Иная, душевная. От душевной боли люди редко умирают, нет, естественно, когда руки слабеют и опускаются, их на себя накладывают; от душевной боли люди калечатся, но это незаметно, пока не посмотришь в безжизненные глаза того человека, чью суть разъедает боль понимания. Таких людей, несомненно, жаль, даже больше чем физических калек. Ведь, если мы никогда не сможем узнать, как это, жить без ноги, то мы с легкостью можем понять, какого это, существовать без друзей, без родителей, без счастья. Мы, люди с большим опытом за плечами, знаем, что терять дорогих людей – больно. Мы знаем, что, будучи самоуверенными, кто-нибудь, да опустит нас на землю. Кто-нибудь будет самоуверенней, чем мы. Все люди, по сути своей, инвалиды, пристегнутые навсегда к креслу-каталке. И когда мы пытаемся встать, кто-то садится на наши колени и не дает нам подняться. Не бывает таких счастливчиков, у которых получается все. Либо это временно, либо они - Боги. Нет людей поистине свободных, поистине счастливых и тех, у кого никогда не бывает проблем. Нет, есть такие, кто не хочет видеть перед своим носом те проблемы, от которых он все сильнее привязывается к неудобному, железному креслу. Никто из нас не хочет быть таким человеком. Но, чаще всего, наше желание не учитывается, и мы в упор не видим бревно в своей душе, мы специально не замечаем, что все не так, как мы хотим. Мы миримся с данными событиями, мы принимаем их как должное до такой степени, что перестаем замечать. Мы – инвалиды, переставшие бороться. Нет, мы намного хуже. Ведь есть физические калеки, которые борются за право жить, за право улыбаться. А мы, те, у которых есть возможность ходить, дышать без ингалятора и радоваться жизни, просто осознавая, что живешь – не можем, все глубже опускаясь в свое инвалидное кресло, все прочнее пристегивая свои запястья к подлокотникам. А когда мы понимаем, на каком мы дне собственной самооценки, в каком мы моральном подвале, то уже нет шансов подняться, уже нет надежды, оторваться от сидения. Уже надо привыкать и жить как инвалид. – Маша, – сильнее руки обняли сзади, притянули к широкой груди и заставили на секунду отстраниться от проблем. Лишь на долю секунды, потом снова отпуская и заставляя падать в собственную прострацию. – Ты не виновата, солнышко, ты ни в чем не виновата. – Вранье, – тихо, но чтобы была возможность отличить мой голос от тишины, произнесла я, прикрывая глаза. На душе было спокойно, приторно спокойно, наверное, уж лучше бы я билась в конвульсии истерики, чем вот так вот, сидела уже второй час, разглядывая пол и собственные ноги. – Я никогда бы не стал лгать, – он мягко поцеловал меня в затылок, утыкаясь в рыжие пряди носом и смиренно вдыхая аромат волос. Руки Димы сковывали тело, не давая возможности встать с задницы, разогнаться и вылететь, через открытый балкон наружу. Я особо этого не хотела, но такие мысли не могли покинуть меня, я не могла не думать, о конце своей жизни, потому что вот он, конец. – Ничего не кончено, – будто читая мысли, Дмитрий плотнее прильнул к моей спине, поглаживая своей рукой мою кисть, стараясь успокоить, и, видимо, поддержать. Но это было бесполезно, как можно успокоить совершенно спокойного человека? Я не понимала. – Все хорошо, – я не убеждала себя, я знала это. Я знала, что все хорошо, но не могла осознать, почему мне так плохо? И, вроде бы, я не чувствовала боли в районе сердца, и, вроде бы, не ощущала пустоту, но я не могла улыбнуться. Не могла рассмеяться, искренне заверить, что со мной все хорошо. Будто бы во мне не было тех сил, которые отвечают за такие действия. – Я знаю. – Матовым голосом продолжал он. Мне не было ни холодно, ни жарко. Ни грустно, ни весело. Ни пусто, ни полно. Мне было нейтрально и от этого становилось страшно. – Что теперь со мной будет? – Сейчас, на данный момент, у меня не было ничего, кроме пола под ногами и объятий учителя. И вроде бы, это было немалым, ведь у кого-то нет ничего, но мне не хватало места, куда бы я смогла вернуться – моего дома. – Маш, переезжай ко мне? – дыхание остановилось. Я ждала такого предложения, признаюсь, я даже была уверена, что оно прозвучит, но никак не ожидала, что мне станет настолько тепло, настолько хорошо, что чашу весов моей нейтральности перевесит счастье. – А тебе не будет это в тягость? Просто, это ведь трудно, делить свой дом с кем-то, особенно с посторонним, наверное, особенно со мной, – слегка опустив голову вниз, чтобы спрятать легкую улыбку, я насупилась, не подавая и вида. Мне было безумно приятно, нет, нотки той отрешенности все еще бороздили по моим венам, но они плавно тонули под напором волн радости. – Вот именно, с тобой. Если бы я не хотел, сказал бы я такое? – А я и не знаю, сказал бы он такое другой девушке, ведь главное не это, он сказал это мне. – У меня нет другого выхода, – с видом принужденной особы, я сгорбилась, подобрав к груди колени, и ткнувшись в них лицо, заулыбалась шире, ярче. Мне было настолько приятно, насколько это было возможно. – Ах ты бессовестная. Никогда не смей скрывать свою улыбку. – Держа меня за талию, преподаватель умудрился развернуть меня к себе, усаживая между ног и заставляя обхватить конечностями чужую, хорошо сложенную фигуру. – А? – Я удивленно посмотрела на него, отклоняясь, по особой привычке назад. – Ничего, вот будешь со мной жить и я тебе спуску не дам, – мягко коснувшись губами моего носа, он отрывисто его поцеловал, приятно улыбнувшись, – на твоем лице всегда будет улыбка. Твой мир всегда будет красочным. У тебя всегда будет место, куда ты сможешь вернуться – твой новый дом. И у тебя всегда будет человек, который будет ждать, сколько бы не потребовалось – я. Ну, а потом у нас будут дети, много, я хочу троих. Но, это все потом, – засмеявшись, видимо заметив мое вытягивающиеся от удивления лицо, он снова поцеловал меня в нос, притягивая мою голову к своей груди, – не пугайся так, солнце. Я просто хочу, чтобы и у тебя была сказка. – Я не хочу сказки, я хочу наслаждаться реальностью. – Значит, я сотворю реальность, которой ты сможешь насладиться сполна, вот увидишь. Ты только подожди и, пожалуйста, только не сдавайся.