Только не сдавайся!

В воздухе витала напряженность, такая, какая еще ни разу не присутствовала в доме Терехиных, такая, от которой бы вяли цветы, если бы они украшали подоконники большого дома. Стрелка на циферблате настенных часов давно зашкаливала за цифры полуночи, но свет в просторном доме все еще горел. Суета, в которой прибывали жители частного здания, никак не могла уснуть, будто бы она перепила кофе и теперь скакала по комнатам, мешая спать взрослым. Окна во всем доме были зашторены бежевыми чистыми занавесками, тем самым не давая проникать лунному свету в комнаты. – Ее нашли, – этот голос, что прозвучал из-за поспешно открытой входной двери, рассеял страх и некую недосказанность атмосферы, прерывая раздумья женщины, сидевшей в большом коричневом кресле. На вид кресло манило своей мягкостью, призывая свалиться в него и утонуть в ласке кожаной отделки, но, глядя на ту самую женщину, чьи волосы напоминали блеклые колосья, было ощущение, что под сидением мебели спрятаны иголки. – Где она? – Голос, сравнимый с голосом военного, прозвучал в ответ на непринужденные, немного нервные мужские слова. Довольно хрупкое тело приподнялось с колющих иголок и снова, потеряв равновесие, свалилось обратно. Несмотря на сталь женского характера, Елена была слаба физически и истощена морально. В этом доме произошла трагедия: пропала их единственная дочь. Та, кого они опекали больше всех на свете. Та, кому они не могли подарить все, что она хотела, включая такую желанную подростковую свободу. И в этом случае у них не было проблем взаимопонимания, эти двое – родители – прекрасно осознавали, чего именно хотел их ребенок, но не могли пойти на уступки. Ведь иначе сломается жизнь их единственного чада и вряд ли когда-нибудь впредь восстановится. Им частенько хотелось посмотреть с ней фильмы; подарить что-нибудь стоящее, а не нудные книги; сводить ее в парк; отдать на секции; помочь с уроками, но, несмотря на все их желание, у этих двоих были связаны руки завещанием, некогда составленным Ренатой Михайловной – покойной матерью Терехина Александра Викторовича. Елена и Александр должны были сделать из их девочки подобие той самой старушки, которая так бессердечно отнеслась к их жизни. Скрипя сердцем, они лишили Марию всего, что могло приносить ей радость, им нужно было добиться того, чтобы она их ненавидела, но каждой ночью, когда Маша засыпала, ее мама приходила к двери детской спальни и, облокачиваясь на нее спиной, рассказывала все, что так терзало ее душу. Порой, нет, это было чаще, чем раз в неделю, женщина тихо плакала, проклиная себя и желая скорее со всем этим покончить. А на утро, Лена снова принимала вид строгой матери и гоняла свою дочь, как шавку. Наверное, от этого и пошатнулось здоровье семьи Терехиных, в частности родителей. – Она в отеле с Дмитрием… – Это был удар по слабой нервной системе женщины. Она сразу же поняла, о чем это говорило, и какие последствия за собой несло. Она, так же как и отец, быстро сорвалась с места, отгоняя всеми силами головокружение и подступающую тошноту. Александр, хватая ключи с крючка в коридоре, быстро закрыл входную дверь и, подобно метеору, рванул к новой черной машине, открывая дверь своей жене. *** Они ехали так быстро, как только могли, наплевав при этом на все правила дорожного движения. У них в голове крутились похожие мысли, а в душе поселилось одинаковое чувство страха. Родители не смогли защитить своего подростка, они упустили ее, недоглядели, оплошали, но при всей снова ожившей суете, эти оба не выдавали особых чувств, за семь лет они приспособились к этому, научились подавлять себя, просто привыкли. Отель, к которому Александр со своей женой подъехал в четвертом часу, принадлежал Румынскому, собственно, это его шофер и сообщил, куда делась их девочка, подставив, если можно так сказать, этим Дмитрия Сергеевича. И то, что они увидели в последующие минуты, было ужасным для двоих родителей-недоучек: счастливый спящий ребенок. Такой Машу они видели давным-давно. Такой они захотели запомнить ее навсегда. Это и послужило дальнейшей ссоре. Это и послужило тому, почему Александр Викторович отказался от своего ребенка. *** – Мы ее потеряли? – Сидя уже в машине и слушая рычавший звук мотора, молодая русоволосая женщина закрыла руками лицо, и в голос заплакала. Это был первый раз за семь лет, когда она открыто выражала желаемые чувства. Это был первый раз, за такой долгий срок, когда она заплакала при муже, который и так знал, что его благоверная скулит, как побитая псина, у двери уже не их Маши. Он знал, но ничего не говорил, сам давя в себе подступающий к горлу ком чувств. Глаза блондина наполнились легкой пленкой жидкости, но он, дабы скрыть такое состояние, лишь отвернулся в сторону, давя с силой на газ. – Ей так будет лучше, милая, ей будет лучше… – Глубоко в душе Терехины были счастливы, что все так и случилось, потому что наконец-то все семейство было свободно от ненавистной нити судьбы.