Эдельвейс

«- Виктор, сегодня такой свежий воздух! – Юри улыбался, когда глядел на него, но Никифоров ощущал эти эманации напряжения, расходящиеся от него во все стороны. Он послушно растягивал губы в улыбке, ведь именно это должно было расслабить человека, с которым ты общаешься: так было написано в книгах, по которым их обучали. Но Виктор все равно не мог понять, почему Юри с таким наслаждением вдыхает воздух – для Сортировщика увеличение процентовки озона не являлось чем-то из ряда вон выходящим, так происходило после каждого недавнего дождя. Под черепом зудел невыясненный вопрос, так и хотелось медленно вспороть кожу, проследить то, как идёт передача импульсов от носа к мозгу, поймать и проанализировать эти импульсы. У них с Юри было одинаковое строение тела, Виктор был даже более совершенен с технической точки зрения. Те же биологические процессы, те же органы чувств,тот же мозг. Так почему Юри нравится свежий воздух?» Виктор просыпался ровно в восемь утра, за семь минут принимал душ, три минуты одевался в форму Главного Сортировщика, пять минут отдавал на завтрак, две на поддержание порядка в доме, ещё пять на то, чтобы перечитать и повторить вслух уже практически закачанные в подкорку правила поведения, а остальные восемь на достижение пункта назначения: Центра Сортировки, который располагался на юго-востоке сектора С. Его тело выполняло всё автоматически, рефлекторно, шаг за шагом удовлетворяя программу. Виктор Никифоров, в прошлом Образец 14-72, укомплектовывал себя, готовясь к сегодняшней зачистке. Он прекрасно осознавал всё, что происходит вокруг, полностью контролировал себя и своё тело, ему подчинялись даже рефлексы. Он не испытывал ничего: ни жалости, ни любви, ни сострадания, ни счастья. Даже понятие боли было относительным, чем-то совершенно не страшным. Хотя, что такое страх? Страх — это сильная отрицательная эмоция, которая возникает в результате воображаемой или реальной опасности и представляет угрозу жизни для индивида. Это Виктор знал. Но понять, почему он не может испытать страха, хотя периодически находится в состоянии опасности, не мог. И ему это не нравилось. Он и пятеро Образцов из его команды зашли на территорию Трущоб, сразу же устранив пару человек, которые были больше похожи на животных, чем на людей. С животными Виктору было нечего делать. Сделав пару шагов вперед, он с лёгкостью уклонился от выстрела: в этот раз в трущобах даже пытались оказать сопротивление, что было небольшим отклонением от стандартной ситуации, но отклонением в пределах нормы. Как и предсказывал Регламент, оружие в Трущобах было малоэффективным и не могло нанести серьезного урона ввиду недостаточной технической оснащенности жителей. Регламент также воспрещал оставлять на территории вне стен любое устройство, которое могло быть использовано против самих же Сортировщиков. - Вычищайте всех, кто не подходит, - скомандовал Виктор Образцам. Он мог даже ничего не говорить: Образцы были новейшие, усовершенствованные, может быть, даже лучше Виктора по некоторым показателям, понимали всё сразу же и были готовы к работе с рождения. Но именно у Никифорова было его Имя, а не простой набор цифр, это Никифорова считали уникальным и позволяли ему практически всё. Виктор пользовался этим и старался стать ещё более необыкновенным. Да, он делал это осознанно, а вовсе не потому, что зуд под черепной коробкой не проходил, стоило ему наткнуться на очередное проявление человечности. - С каждого по два объекта для отсылки в Центр Сортировки, встречаемся через тридцать минут на этом же месте. Идёте парами, один со мной. Объекты синхронно кивнули и разошлись в разные стороны, один – ещё не до конца развитый, эстетически правильный с рыжими волосами и алой прядью замер на месте, глядя на Виктора двумя янтарными глазами. Они были мертвыми, в них светились искры технологий и Высшего разума, но отнюдь не искры человечности. Как и у всех Сортировщиков, Виктор знал это. Никифоров развернулся и, не говоря ни слова, отправился туда, куда его тянул этот раздражающий зуд под черепной коробкой. К притону, находящемуся в Секторе Б-12, в полукилометре от них. Объект 47-98 послушно отстреливал любого, кто приближался к Сортировщику, но перед очередным выстрелом высокотехнологичного лазера Виктор резко вздёрнул руку. Зуд усилился. Никифоров приблизился к мусорной яме, в которой только что скрылась пара человек. - 47-98, найти сбежавших людей, отловить, проверить на пригодность и ждать меня здесь. Объект послушно кивнул, разворачиваясь на пятках и правильным, прописанным Регламентом шагом направился вперед, даже не возразив. Едва ли он ощущал эту вонь: по возращении в Эдельвейс они пройдут обработку, после которой запахи Трущоб выветривались не только с униформы и тела, но и из сознания. Никифоров отследил взглядом 47-98, после чего направился к притону. Почему-то от мусорной ямы не несло так сильно, как от него. Наверху доносились топот и вопли: слухи о приходе Сортировщиков уже добрались и до сюда. Выстрелив в угол, из которого несло гнилью особенно сильно и удовольствовавший предсмертным воплем и запахом горелой плоти, Никифоров неторопливо поднялся на второй этаж и, начиная с самого входа, выбивал одну дверь за другой, либо просто входил в помещения и отстреливал всех живущих внутри. В нем жило что-то инородное, чего не было у других Образцов, но что было у большинства людей. Юри называл это интуицией, Виктор же именовал это своей непогрешимостью Сортировщика. Он с первого взгляда понимал, принесет ли пользу тот или иной житель Трущоб и на основании этого либо ловил, либо уничтожал. За семь лет своей бесперебойной работы он ещё не ошибся ни разу. - Не двигайтесь, иначе я убью вас, - голос Никифорова был спокойным, а ледяные глаза безразлично наблюдали за тремя девчонками, забившимися в угол и испуганно глядящими на него. Виктор улыбнулся, - наладить контакт, как было написано во всех книгах по поведению людей, но результат был классическим, противоречащим всем книгам и обещаниям авторов: троица заверещала и попыталась, то ли свернуться в клубок и уменьшиться в размере, то ли просто спрятаться от его взгляда. Одна из них в панике глянула на дверь, и Виктор привычно сделал предупреждающий выстрел в сторону, заставив их вновь закричать. Какая-то из них заплакала, одна спрятала голову между коленей и выла на одной ноте, а третья мелко дрожала, словно была готова в любой момент сорваться и совершить самоубийство в бесплодной попытке сбежать. Виктор приблизился и сел на корточки рядом с последней, приподнимая той голову и заглядывая в глаза. Цвет такой же, как и у образца 47-98, но они другие. Никифоров смотрел и не понимал, что он видит. Эти оттенки, эти чувства, эти эмоции, эти инстинкты и желания – откуда они, почему отображаются в глазах, почему он может прочитать это всё, но не может испытать? - Ты что сейчас чувствуешь? – поинтересовался он у будущей игрушки верхов, так и не отпуская её подбородка. - Отпустите нас, пожалуйста, Сортировщик, пожалуйста,- она шептала едва слышно, а на глазах появились слёзы. Откуда? Почему? Виктор не понимал и не любил слёзы также сильно, как и свежий воздух, который так нравился Юри. Он не умел плакать, хотя пытался: однажды он специально снимал себе кожу слой за слоем, чтобы добраться до кости, чтобы было так больно, что он бы смог заплакать. Не получилось – лишь пришлось писать рапорт и отращивать кожу в капсуле заново. - Не плачь, а ответь мне на вопрос, - он пытался сделать голос мягче: после долгих тренировок он мог играть с интонациями и даже смягчать их. Вот и сейчас карие заплаканные глаза округлились и девочка прошептала: - Мне очень-очень страшно, дядя Сортировщик, мне так страшно, что я сейчас умру. Пожалуйста, отпустите нас, пожалуйста. Нет, конечно, она не умрёт. Виктор сильнее сжал подбородок дёрнувшейся было девочки, и прислонился к её лбу своим. Кожа человека была такой странной: липкой, склизкой, грязной, неприятной. Кожа Никифорова была мягкой, чуть более прочной, чем у человека, гладкой и нежной, идеальной температуры, правильной и проходившей по всем параметрам. Идеальной. Он сам был идеален, но лишь зуд под черепной коробкой выводил идеальную программу из строя. Почему его совершенство такое неправильное, почему он не может почувствовать ничего, кроме потребности в знаниях развитии, почему он не может понять, откуда берётся эта искра в глазах, которую во всех учебниках зовут странным и не имеющим под собой ничего, кроме набора букв словом «надежда». Надежда - вера в возможность осуществления чего-нибудь радостного, благоприятного. Надежда – чаяние, упование. Надежда - это сказочное обоснование того, что хочется, но для чего нет разумных оснований. Зачем обосновывать то, что никогда не будет, для чего нет разумных оснований, в чём смысл?! Виктор отодвинулся, а затем совершил классическую проверку, быстро пропихнув пальцы в рот, ощупав язык и зубы, а второй рукой залез под грязную холщовую тряпку, проникая пальцами в лоно девочки. Да, ей было едва ли восемь, но в Трущобах расставались с девственностью и раньше. Девственная плева была на месте, а удерживать уже неистово плачущего человека становилось сложнее. Теперь нужно было не повредить будущую отличную игрушку для верхов. Вытащив из одного из карманов простые техно-наручники, он защёлкнул их, переведя на режим отключения подопытного. - Если ты отойдёшь от меня дальше, чем на пять метров, то тебе будет очень больно и ты потеряешь сознание, - сюда больше всего подходила маска «строгий родитель» и Виктор послушно свел брови и покачал головой. – Не разочаровывай меня, маленькая. Судя по всему, с этой маской стоило ещё поработать: девочка взвизгнула и отползла, с ужасом глядя на Виктора. Тот отвернулся. С её сестрами была произведена та же процедура, - одна оказалась изнасилованной, судя по состоянию половых органов, а вторая же была целой. Это была необыкновенная удача: женщин было и так невероятно мало, а тут целых трое, близнецы, да ещё и почти не тронутые. Видимо, попали в Трущобы не так давно, даже месяца не прошло. За такую находку Виктора снова могут повысить: хотя куда уж выше, для Сортировщика он и так уже поднялся несоизмеримо с остальными, получив своё имя и фамилию, а также право на создание ячейки общества. В своём управлении он имел пять разных отрядов, количеством от трёх до пятнадцати человек, отдельные апартаменты из небольшого домика с личным садиком и невероятное покровительство в лице Научного отдела Медицинского Центра, которым руководил странно привязанный к своему творению Юри. Поднявшись на ноги, Никифоров вытащил платок, тщательно вытер им пальцы, испачканные в человеческих выделениях, кинул его на пол и кивнул: - Назовите ваши имена. После долгой паузы, которая прерывалась лишь переглядываниями людей, Виктор повторил: - Назовите ваши имена. Иначе вам дадут порядковые номера, которые вы никогда не измените. - Аксель, Лутц и Лупп, - та самая, которая была изнасилована, показала на себя и своих сестер в нужном порядке. Виктор кивнул. Контакт был установлен. - Следуйте за мной. Помните, пять метров, иначе потеряете сознание. Он вновь улыбнулся, заставив девочек прижаться к друг другу плотнее и испуганно посмотреть на него. Никифоров развернулся и неторопливо отправился к лестнице, зная, что его добыча идёт за ним. Человеческие повадки он понял и умел использовать на охоте, вычисляя, как поведёт себя та или иная порода людей. Эти, ещё совсем юные и не успевшие слишком сильно испачкаться в Трущобах, будут послушно ведомыми, у них нет отчаяния и такого ужасно воняющего страха перед Сортировщиками, как у коренных жителей. Просто замечательно, эта троица действительно отличный товар. Выйдя из притона на улицу, Виктор прошёл десяток метров до выгребной ямы, около которой стоял испачканный в мусоре 47-98 и несгибаемой хваткой держал за руки двоих беглецов, за которыми и послал Никифоров. - Ты проверил их? – обратился Виктор к Образцу. - Один в хорошем физическом состоянии, но слеп, у второго плохо работают ноги, но он проходит по критерию красоты с большим перевесом, - отрапортовал 47-98, глядя на Никифорова с равнодушием. Виктор оглядел беглецов. Да, один действительно был сильным и в хорошей форме, оценку десять можно было поставить с лёгкостью. Но слепота омрачала всё. Можно будет потратиться ему на протезы или попытаться вылечить, если это было не врождённое. Хотя гниющие глаза мутного цвета с густой белесой плёнкой вряд ли были у него с рождения. Сделав шаг, Виктор вновь равнодушно схватил железной хваткой парня за подбородок, а затем, приоткрыв челюсть, пропихнул туда пальцы и ощупал на удивление здоровые и крепкие зубы. Убрав руки, он попытался проникнуть под резинку тряпки, которую тут называли штанами, но жертва не далась, отчаянно брыкнувшись. - Я не собираюсь тебя бить или портить, - Виктор с усилием добавил в голос спокойствия и мягкости. – Мне нужно просто проверить тебя, и я уберу руки. Образец 47-98 неотрывным напряжённым взглядом уставился на Виктора. Да, Сортировщик, который умеет делать что-то, не заданное программой, поистине уникальное зрелище. Жертва дёрнулась в последний раз и обреченно затихла, когда ледяные ладони сортировщика проникли, оглаживая грязную, местами покрытую укусами и струпьями кожу, а затем ощупала достоинство, второй рукой пытаясь проникнуть внутрь тела. - Не дергайся, - прикрикнул Виктор. Громкий голос подействовал, как удар на слепого и тот, дернувшись, затих. Никифоров на пробу толкнулся пальцем, но сжавшийся сфинктер его не пропустил. Судя по всему, если и работает за наркотики, то явно не задним проходом. Такой может заинтересовать верхов, нужно оставить. Если протезы глаз приживутся, то продать можно очень и очень дорого, да и Юри будет рад новому пациенту. Будет рад. Радость – это…. Сейчас не время. - Берём слепого, надень на него наручники, - приказал Виктор, вновь доставая из кармана очередной платок и тщательно вытирая руки. Девочки жались где-то поодаль, но не отходили на заветные пять метров. Послышался шум, Виктор обернулся. Образцы прибывали достаточно слажено и быстро, на них не было каких-либо признаков повреждений внешних или внутренних, только грязь, в которой была испачкана форма. Здесь, в абсолютной антисанитарии, было сложно остаться чистым и не подхватить паразита по типу вшей или блох - ими заражено было все, что только могло быть. В прошлом триместре года от тифа погибло более четверти населения трущоб, что во много раз облегчило работу Сортировщиков, но, к сожалению, ухудшило поставку игрушек для элитных слоев Эдельвейса. По статистике, каждый житель имел не менее одного вида паразитов на своем теле. Поэтому, едва приблизившись к зоне Эдельвейса, все - и игрушки, и Образцы - проходили полную дезинфекцию, в которую входила обработка тела средствами, убивающими многие виды паразитов. Первая пара Образцов доставила пару близнецов в возрасте семнадцати лет. К сожалению, юноша использовался не для тяжелого труда, а для сексуального удовлетворения, в то время как девушка оказалась девственной и невинной. Результаты другой пары были менее значительны: были найдены два юноши, вполне соответствующие критерию красоты. К тому же, что не могло не радовать, они были относительно здоровы и не имели внешних изъянов. Никифоров, кивнув пришедшим, откинул платок в сторону и сел на корточки перед последним испытуемым. Улыбка сам появилась на лице: это уже было сродни рефлексу, а равнодушные голубые глаза пристально изучали жертву. - Что у тебя с ногами? – вопрос был произнесён с интонацией, описание которой было взято из главы «Сочувствие» в любимой книге Виктора «Эмоции и чувства человека. Основы понимания». Никифоров приподнял и свел брови, чуть растянул предпоследнюю гласную, глядя прямо на удивительно красивого трущобника. - А я ебу, что с моими ногами? Нихуя не ебу, блять, - хрипло и грубо процедил мальчишка. Лицо Виктора вновь приняло статичное выражение после первых слов мальчишки. Ничего особенного, обыкновенная защитная реакция: ругается грязными словами, а глаза отводит, боится. Никифоров уже был готов вытащить лазерное орудие из кобуры и убить неподходящего по качеству человека – слишком уж тот был худ и грязен. Да, критерий красоты зашкаливал: по десятибалльной шкале можно было дать двенадцать, но остальное, плюс неизвестная проблема с ногами убивали на корню возможность использовать мальчика, как игрушку, и продать Высшим слоям в тридорого. Но тут тот вскинул голову. Виктор замер, заворожено глядя в них. Это было так невероятно. Зеленые, близкие по цвету с искусственно выведенной Юри травой в лабораториях, но при этом такие настоящие, живые, человеческие, человеческие до невозможности. Они были самым настоящим и живым, что Виктор когда-либо видел. Череп вновь взорвался яростным зудом, программа, заложенная при выращивании, вновь коротнула и дала сбой. Инстинкты, что-то там, под сотнями нейтронов, лишённых чувств и эмоций, дёрнулось, и дёрнулась рука Никифорова, который едва не потянулся, чтобы коснуться этого человеческого создания. Но оно само потянулось к нему. Глаза Виктора распахнулись чуть шире. В этих глазах были все оттенки чувств, они словно играли всеми возможными гранями внутри этого маленького человека. Никифоров не любил человеческие чувства, потому что у него их не было. Как бы он ни старался, какие бы усилия не прикладывал, но он, поистине совершенное существо, не мог испытать ни радости, ни горя, ни страха, ни надежды, совершенно ничего, что могли люди. И этот зуд под черепом всё усиливался, когда приходило тупое осознание того, что после долгих анализов Юри сообщил Виктору, что тот поистине уникален. Это было естественно – не уникальным Образцам не дают имён. Но вот уникальность, по словам доктора Кацуки состояла в том, что с момента выращивания лишённый каких бы то ни было чувств, как и у остальных Образцов, мозг Виктора был направлен на развитие и улучшения. И в отличии от других, увеличивавших свой интеллект, физическую силу или другие абстрактные позиции, Никифоров развивался в плане… человечности. Первый и единственный образец, который мог и желал это сделать. Виктор же думал о том, что программа совершенствования не дала сбой, а наоборот работала единственно верно, так как не было смысла развивать интеллект – так мог любой человек или Образец, физическую силу увеличивать тоже. Но вот развить в себе чувства, понять, как движутся мыслительные процессы, понять из-за чего проявляются те или иные эмоции, отследить появление чувств и пользоваться этим могут лишь немногие среди людей. Виктор желал стать Сверхчеловеком, который может управлять другими. Пока что процесс шёл невероятно медленно, но подвижки уже были: в отличие от остальных Образцов он умел распознавать эмоции с пугающей лёгкостью и улавливал человеческие чувства – иногда даже лучше самих людей он понимал, что чувствуют и переживают другие. Правда, всё ещё не понимал, почему они чувствуют именно это. Сейчас он был направлен на то, чтобы понять из-за чего они возникают, почему они вообще… чувствуются? переживаются? Юри и вопросов ему уже не хватало, карие глаза уже были подёрнуты невидной обычному взгляду неживой интеллектуальной плёнкой, за которой, как Виктор не старался, не мог разглядеть именно той искорки человечности. Иногда он думал, что у доктора Кацуки закончилась его человечность. Возможно тогда, когда всю его семью выгнали в трущобы – родственные привязанности ведь так странно важны для людей. Или его человечность закончилась тогда, когда он собственными руками вскрыл на живую девушку, которую любил с пяти лет. Ещё Виктор подозревал, что у Юри закончилась человечность в тот момент, когда тот по своей собственной воле лёг под нож хирурга и поменял своё барахлящее настоящее сердце на искусственно выращенное, точь-в-точь такое же, как у Виктора. Никифоров знал множество фактов из биографии доктора Кацуки, слабо пытался строить причинно-следственные связи, но вопросов про его прошлое не задавал: людям, даже тем, которые утратили свою человечность, никогда неприятно говорить про то, что было раньше. Это было ещё одной загадкой. Которую он обязательно разрешит. А поможет ему вот этот парень, в глазах которого плескалось всё, что знал Виктора когда-либо: надежда, злоба, страх, ярость, ненависть, прикрытые раскаянием. Откуда оно тут?.. Мальчишка смачно плюнул в Сортировщика. Синхронно на него в тот же момент обратилось четыре лазерного орудия, которые могли прикончить его в один миг. Слепец тоже дернулся, но остановился. - Применить парализующий заряд? - откликнулся 47-98, крепко держа руки мальчишки над его головой. Попытки вырваться начались почти сразу же: нечеловеческий вой и рык, которые вырывались их трепещущей груди мальчишки, разносились эхом по опустевшим улицам - Ты! Выродок! Сучья падаль! Ты убил его! - кричал мальчишка, все пытаясь нанести хоть какой-то вред Никифорову. Ярость клокотала в нем неисчерпаемым потоком. - Сдохни в диких муках, мразь! Сдохни! Сдохни! Плевок прямо в лицо отрезвил его. Виктор чуть наклонил голову, не понимая… откуда? Почему, с чего? Да, это было позорно, хоть такого чувства Никифоров и не умел испытывать, подобное каралось расстрелом на месте. Но из-за чего? Под черепом снова зазудело. - Нет, - это не подчинялось Регламенту и вызывало лёгкий сбой у остальных Образцов – хоть и из нового выпуска, но они были такие брёвна. Очередная неудача Юри. Мальчик извивался в руках 47-98, кричал, желал смерти Виктору, обвинял его в чьём-то убийстве (мысленная пометка: прояснить это), а его глаза сияли таким неимоверным количеством чувств, что Никифорову хотелось вынуть глазные яблоки и вскрыть их, чтобы понять, откуда там эти искры, как они попадают туда. Но это точно не помогло бы: при смерти человека или даже при его жизни на операционном столе, глаза оставались обычными внутри, ничем не отличаясь от других: Виктор проверял. - Мы забираем его с собой, - Никифоров легко перехватил ногу парня, который пытался его пнуть, чуть выворачивая в щиколотке, и дёрнул на себя. Он вскрикнул. Его голос отразился от грязных, черных стен, растворяясь где-то вдалеке. Тихий щелчок, вывих ноги, и Виктор легко отпускает его, привычно проникая пальцами в его рот, насильно открывая его, ощупывает язык и зубы. Нормальное состояние для жителя трущоб, всё можно вылечить. Пользуясь моментом, пока человек висит на поднятой и вытянутой вверх руке 47-98, он залезает тому под ткань, которую сложно назвать одеждой, ощупывает вялый член, а затем с лёгкостью проникает двумя пальцами в разработанный анус, оглаживая его стеночки. Видимо, был не порван в последнее время, опухолей или раздражений внутри нет, простата здорова. Хороший человек, Виктору подходит, только нужно будет, чтобы Юри посмотрел, что с его ногами. - Наденьте на них наручники с электрошоком на пять метров, хромой идёт сам, за слепым следить, - спокойно отдал приказ Виктор, вытирая руки. – Остальные проверены? – обратился он к Образцам, стоящим с жертвами. Кивок, и Никифоров спокойно приближается к 47-50, равнодушно поднимая лазер и простреливая ему голову. Тройняшки и девушка завизжали, увидев это. Труп Образца падает на землю: да, регенерация у них сильнее и рефлексы лучше, но от прямого в голову ещё не был спасён никто. Следующий выстрел в юношу, одну из предполагаемых игрушек, череп взрывается фонтаном, а тело падает на землю. - Этот человек гнилой внутри, - поясняет свои действия Виктор: пускай никто из Образцов не посмел напрямую взбунтоваться против него, но если программа в их головах решит, что тот превысил полномочия, то придётся выкосить весь отряд, чего делать не хотелось бы. Виктор наклонился и, подняв с земли тонкий ржавый кусок металлолома, сдёрнул с трупа человека одежду и идеально точным движением вспорол тому живот. Внутренности с отвратительным запахом вывалились наружу, кого-то из троих близняшек стошнило, – прямо в кишечнике у парня ползали черви. Виктор откинул импровизированный нож в сторону и вновь вытер руки: платков уже осталось мало. - Запомните, я не потерплю неверного исполнения моих приказов и прямого нарушения программы, даже по ошибке, - Виктор посмотрел на каждого из оставшихся живыми образцов и мимолётно задержал взгляд на хромом. – Возвращаемся в Эдельвейс. Дорога была короткой, меньше километра, по дороге они не встретили ни единой живой души – Трущобы словно вымерли, когда в них прибыли Сортировщики. После, когда самые смелые решат юркнуть в привычный притон в поисках очередной дозы, они наткнуться только на опустевшие каморки и клетушки, на трупы, с которых в один миг снимут все ценное - даже с Сортировщика, хоть того и боялись даже мертвого. Они разлагались дольше всего, источая такой смрад, что становилось тошно от одной только мысли. Образец встал возле пары, холодным и неживым взглядом смерив бойкого трущобника. - Ты сгнил точно так же, как и тот выродок, - прошипел мальчишка, повернувшись к Никифорову. Он оскалился, зубы его хоть и были не в лучшем состоянии, но имели достаточно крепкий вид. - Внутри твоей головы сплошные черви. Путь для заложников казался невыносимо долгим. Под босыми ногами хлюпала грязь, трескались осколки - подхватить заражение здесь было также легко, как лишиться рассудка. В трущобах постоянно падал процент выживаемости - не жизни, как в Эдельвейсе. И это было на руку огромному муравейнику. Вот они. Стены. Они казались идеальными и прекрасными для этого мира, в котором они обитали. Но в этом городе мечты у них будет гораздо меньше свободы, чем прежде. Заходя в очищающий бокс вместе с остальными Образцами и их жертвами, Виктор поднял голову, поставляясь тёплым облакам воздуха первичной обработки. Потом механический голос приказал снять всю одежду, а оружие и наручники оставить в отдельном боксе. Стандартная процедура, чтобы исключить даже малейшую возможность заражения. Бежать людям было некуда, а нападать на Сортировщиков было также бесполезно. Со всех сторон хлынули ледяные струи воды, яростно пахнувшей хлоркой, омывающих тело и, казалось, проникающих под самую кожу. Механических голос Эдель, их программной системы, приказал Сортировщикам покинуть бокс очистки и надеть форму. Виктор вышел самым первым, в минуту одеваясь и целеустремленно направляясь докладывать в кабинет начальства: человека, но при этом одного из самых мёртвых в душе людей, которого Виктор знал, - Эмиля Неколы. Виктор, чеканя шаг, шёл по коридору, ведущему к кабинету, куда вход был заказан любому обычному Образцу - словно пользуясь тем, что те были неполноценными людьми, да и производились относительно быстро, Эмиль стрелял из лазера в упор по тем, кого он не вызывал лично. И, учитывая, что Некола в прошлом был одним из разведчиков и слишком часто сталкивался со всяческими непонятными существами, которых нужно было или убить, или они бы убили тебя, с его реакцией, выработанной на той должности, справлялись далеко не все Образцы. Виктор, один раз войдя в кабинет без личного приглашения лишился руки и всей правой половины тела. В его случае это было удачей - выстрел вообще был направлен в шею, с намерением отстрелить голову, но каким-то чудесным образом он успел увернуться. Восстанавливался Никифоров после этого трое суток, регенерируя потерянные части тела под присмотром Юри, и от него же узнал, что Некола со своими сдвигами. Психические болезни были непонятны для Виктора, он воспринимал их, как особенности каждого человека, которые делали их уникальными. Раздвоение личности доктора Кацуки делало того совершенно неповторимым и сам Никифоров мог часами наблюдать за тем, как одна личность перехватывает управление у другой и полностью подчиняет тело. Другие жесты, другая мимика, совершенно другой взгляд. Но при этом каждый раз, когда Юри или Эрос смотрел на него, во взгляде мелькало такое странное чувство, которое Виктор не знал, как назвать. В трущобах, когда разлучали пару, в глазах у людей вспыхивало что-то подобное, но тут же гасло, обрываясь. Раньше он интерпретировал эту вспышку, как грусть от расставания, но не могли же Юри и Эрос, каждый раз смотря на него, грустить из-за их расставания? Да и не расставались они с ним. Нелогично. Болезнь Эмиля не поддавалась описанию, как рассказывал Юри, нервно поправляя очки. Одержимый манией чистоты, тот был абсолютно спокоен, когда видел грязь у кого-то и лишь указывал на нечистый объект со словами "Убери". Если приказ не выполнялся, то человек или Образец умирал. После того, как Некола застрелил из лазера в упор одного из геологов, его, как сына одного из высокопоставленных чиновников, отправили не сразу в Трущобы, а на низкие чины в район Безопасности. Ирония в этом была, но Эмиль, на удивление, отлично сработался с Образцами - как ехидно отпускала шпильку его жена Мила, те "приняли его за своего". И за расходом Образцов особо не следили, отписывая короткую докладную на тему "нарушил программу и был уничтожен". Правда, когда Эмиль сам стал Управляющим Чисткой, специально для него ввели статью "Не сработался с Управляющим" - дабы не портить статистику. И помимо всех этих мелких "особенностей", Некола был знаменит и наиболее пугающ тем, что сам лично, используя личное белоснежное ведро и белоснежную тряпку, оттирал лужи крови и убирал куски мяса, раскиданные по кабинету после уничтожения образца. И посвящённые шёпотом говорили о том, что после этого Эмиль окидывает удовлетворённым взглядом свой идеально чистый кабинет и улыбается. Все это Виктор знал на уровне слухов, которые поведал ему Юри. И после инцидента с расстрелом на пороге, тщательно избегал входить в кабинет Управляющего без специального приглашения. Но сегодня, после вылазки, он был вынужден пойти туда, да и на коммуникатор пришло оповещение о том, что его ждут. Так что внутрь он заходил спокойно, после короткого стука и не менее холодного "Войдите". Кабинет Управляющего Чисткой находился в конце коридора для Сортировщиков. Здесь таких было три: для заключенных, который вел на Сортировку и оправлял в Медицинский Центр или сразу же в Центр Роскоши, для Сортировщиков, который упирался в кабинет Эмиля, и для Разведочных Отрядов, который был более щадящим, чем для заключенных, но очищающие средства действовали сильнее. За дверью из темного стекла с голографической надписью находился небольшой пункт, отвечающий за жизненные показатели Образцов, пока те находились вне Эдельвейса. Сидя за столом, на котором вырисовывались различные карты, видеозаписи и медицинские карточки, Эмиль что-то набирал свободной рукой. Кабинет принадлежал не человеку, а роботу. Ничего лишнего, никаких личных вещей, помимо темно-синей формы с именной нашивкой и пресловутого, отнюдь не мифического белого ведра с тряпкой в углу помещения. Некола поднял голову, смерив вошедшего Виктора пустым, неживым взглядом. Иногда Никифоров пытался понять, нет ли какого-то способа заставить Образцов продолжать род, поскольку Упровляющий выглядел ни много ни мало потомком одного из сотен Сортировщиков. Правильная, словно собранная из сотен вариаций красота, мёртвые глаза, в которых даже не горело пламя Высшего Разума и Развития, в которых отображались чувства столь редко, что Виктору было не особенно интересно изучать Эмиля. Даже голос его звучал не как у человека - холодный, резкий, безэмоциональный. - Отрапортуйте, Никифоров, - холодно произнёс он, выводя на экран фото, на котором значился труп Образца. - Образец 47-50 оказался бракованным. Причина утилизации: допущение ошибки в основной программе и несовершенство, - спокойно отреагировал Виктор, стоя навытяжку, образовывая идеальный прямой угол по отношению к полу. Некола несколько секунд смотрел на него тухлыми глазами, а затем точным, словно у робота, выверенным движением, не делая ни одного лишнего движения, открыл ящик стола, на ощупь вытащил листок и не глядя положил его на стол, параллельно его краю. - Заполни бланк об утилизации, - равнодушно сказал он и уткнулся снова в экран компьютера. Садясь за стол, Виктор быстро заполнил пластиковую карту черным подобием ручки, внося все данные идеально ровными и геометрически правильными буквами. Стандартный почерк, как у всех. Поставив отпечаток подушечки пальца, он положил лист обратно на стол и пододвинул его в сторону Эмиля. - Готово, - спокойно оповестил он, не собираясь уходить из кабинета, а лишь прямым взглядом уставившись на Управляющего. - Что ещё? - уточни тот, не переставая что-то делать мышкой, параллельно печатая. Ноль эмоций, ноль заинтересованности. - Я хочу забрать тебе игрушку, одну из тех, что принес сегодня мой отряд. - Согласно Закону 16.5, Сортировщики не имеют право заводить игрушек, - Некола отвлёкся от компьютера и вновь сосредоточился на Никифорове, который в свою очередь продолжил: - Но поправкой 4 к этому закону было указано, что конкретно я могу это сделать, если создам с ним ячейку общества. Ни искры удивления, ни доли раздражения не промелькнуло в глазах Эмиля, хотя Виктор вглядывался в них ещё более пристально, чем раньше. Они две машины без человеческих чувств, закованные в титановый корпус. Но если Виктор знал, что он просто не умеет чувствовать, но вот Некола определенно сам загнал себя в антиэмоциональный корсет, который иногда отчётливо давил на него. И Никифоров не знал, почему Управляющий так сделал, а спрашивать... слишком силён был инстинкт самосохранения, а снова лишаться половины тела или даже жизни Виктор не хотел. - Ты дефектный. - Я совершенный. Две короткие фразы повисли в воздухе, пока их обладатели смотрели друг на друга, скрещиваясь Разумным и Бесчувственным взглядами. Некола моргнул, а затем счёл нужным пояснить свою точку зрения. - У Сортировщиков не должно быть "хочу". Вы следуете программе, согласно ей развиваетесь, живете по её принципам и по ним же и умираете. У вас нет своих желаний, у вас есть потребности, их удовлетворение, утвержденные программой. - Поэтому я и совершенный, - Виктор обнажил зубы в идеально выверенной по справочнику улыбке. - Я - человек со своими желаниями и... - Сбой программы, Образец 14-72, - вот оно, в глазах тонкой леской повисло и тут же исчезло во мраке торжество. - Ты не человек. Ты - существо, отдалённо похожее на нас, но до тех пор, пока ты не заплачешь, не расстроишься, не улыбнёшься искренне, от всего того, что можно назвать в тебе душой, ты НЕ человек. - Это лишь вопрос времени, - склонил голову Никифоров. Он пытался, пытался почувствовать боль или разочарование от этих слов, старался отрыть где-то в глубине себя ярость, чтобы повысить голос, он понимал, какие чувства он должен испытывать, но понять не мог лишь одного. Где они? - Ты ошибочный, Виктор, - Эмиль уперся подбородком в ладонь, разглядывая того. - Ты не должен был появиться, ты не должен был существовать, ты не должен пугать людей своим дефектным совершенством . И прими, как данность если когда-нибудь ты проявишь чувства, сможешь порушить саму основу программы, сможешь стать человеком , то Эдельвейс долго не просуществует. Улыбка на лице Неколы была странной, а дне его глаз понималось какое-то яркое, но такое... задушенное чувство. Будто Эмиль раз за разом убивал это чувство в себе, но все еще не мог полностью отказаться от него. А чувство, испачканное потёками неправильности, словно в насмешку каждый раз поднимало голову из трясины, не давая спокойно жить. Виктор поборол в себе желание податься вперед и прислониться лбом ко лбу Управляющего, чтобы разглядеть поближе, понять... Эмиль моргнул. А когда он вновь открыл глаза, в них была такая же пустота, как и раньше. - Тебе нужно съездить в Центр, в Главное Управление, - Некола равнодушно прикоснулся пару раз к сенсорному экрану, а машина для печати загудела, выплёвывая листы из тонкого пластика. - Я дам тебе особенное направление, тебя тут же пропустят на самый верх. Там работает один из моих знакомых, фанатик всего экстраординарного, занимает одну из высших должностей. Зовут Лео Де Ла Иглесиа. Он поможет тебе обойти Систему, - на этих словах подобие ухмылки промелькнуло на лице Эмиля. - Как зовут твою будущую пару? - Юрий Плисецкий. Номер игрушки: 1484_72, - отчеканил Виктор. Совершенно неожиданная помощь Эмиля пришлась как никогда кстати, поскольку интуиция активно протестовала против обращения к доктору Кацуки. - И снова 14 и 72. Фатум, - негромко произнёс он и повысил голос. - Хорошо, - Некола быстро и чётко заполнил бланки в некоторых местах, черкнул роспись, проштамповал их, а затем по идеальной прямой толкнул их в сторону Виктора. - Отдашь первый лист Лео, а второй предъявишь на стойке при входе. Вот теперь точно свободен, мне нужно позвонить. - Спасибо, Управляющий Некола, - Виктор склонил голову. Он не мог найти логичного объяснения тому, почему Эмиль помогает ему, но... всегда можно списать это на то, что тот человек. При этом один из самых странных представителей этого Рода. - Ты все равно не чувствуешь благодарности, так не сотрясай воздух, - прозвучало в ответ. - Игрушки номер 1484_69 и 1484_70, - произнёс Виктор, ещё раз склоняя голову, а затем поднялся на ноги и вышел из кабинета, оставив Эмиля в каком-то подобии растерянности. Он быстрыми движениями вбил в поиск номера игрушек, которые назвал Виктор, уходя. Тихо пискнув, компьютер вывел на экран изображения близнецов со смуглой кожей и фиолетовыми глазами. Какая редкость. "Микеле Криспино". "Сара Криспино". На календаре за его спиной через три дня была обведена дата их годовщины с Милой, а с подарком всё ещё было сложно. - Услуга за услугу, - Некола изучающе посмотрел на дверь, за которой только что скрылся Виктор. - А у тебя есть все шансы, Никифоров.