Огонёк

Сегодня выдался тихий день. Город просыпался медленно, люди в домах не успели зажечь свет; и лениво поднималось солнце, смутно выглядывающее из-за шторы. Его лик был тусклым, словно болезненным, но запах крепкого чая развеял хоть немного сидящего парня. Горячая жидкость проникала в него, чувствовалось, как всё внутри расходилось приятным теплом, согревая после холодной и к тому же одинокой ночи… Николай собирал вещи. И проясняющийся день не мог отрезвить того потерянного взгляда Ивана, что выразился на худом лице. Коля почти собрался — зашёл лишь на минуту на кухню, чтоб взять приготовленные заботливым братом бутерброды, салаты и другое… Видно, насколько трудно смотреть Брагинскому на то, как единственный родной человек собирается и уходит. Сегодня белорус не ночевал дома, и чересчур большая кровать казалась Ване до боли бесконечной. «Братишка… Почему жизнь нас разлучает?.. Почему мы прощаемся? Ощущение, будто навсегда, хоть я понимаю, что мы повстречаемся… Но порою разум отделяется от нашего чувственного сердца, а на душе становится трепетно, и болезненные дрожащие щупальца, обволакивающие изнутри, заставляют замереть и тонуть в собственных мыслях из мира теней. Иногда мне кажется, что я несу бред…» Коля надел пальто, затянул шарф, что связал недавно брат, как вдруг на секунду его белые руки сжали такую родную тряпку, жадно прижав к носу. Грустный голос в тишине разразился над Иваном, бесконечно печальным и подавляюще сухим. — Мне пора, Ваня, — холодные руки сжали в объятьях бледного Брагинского. Боль в сердце Николая по инерции засела в сердце напротив… Синяки под глазами белоруса не портили довольно бодрого, но убитого вида, но говорили о бессонной ночи. — Я нанял тебе сиделку, не волнуйся. Ты не останешься надолго один, милый. Иван сжал губы добела. И в груди у русского стало вдруг горько. Это не ускользнуло от Николая: заметил-таки заслезившиеся фиалковые глазки. Успокаивающий поцелуй коснулся щеки брата. Сердце предательски сжалось. — Всё хорошо, братик, я ненадолго… Тебе же нужны деньги на операцию. Я приеду, когда соберу достаточно, ты только не волнуйся; тебе же нельзя, милый. Он ещё раз поцеловал мокрую щеку и скрепя сердце покинул кухню. В прихожей он замялся, долго не мог пересилить себя выйти. И до последнего надеялся Ваня на чудо, на то, что брат не сможет уйти, что Коленька плюнет на никчёмную операцию — зря. Иван остался один.

***

Сиделка была на редкость доброй, не такой, как прошлые. Тех Коля выгнал при первой жалобе любимого братика, но эта была особенной для них обоих. Её зовут Оля. Или, как она часто просила Ванюшку, просто Оленька. И тот звал её так и даже на душе его стало как-то спокойнее рядом с милой женщиной. Он чувствовал, как её мягкое и нежное сердечко сжималось при виде худых ног в чёрных тряпках. Ей было жаль парнишку. И он… не знал, что чувствовать: не любил, когда напоминали об этом, но за родной язык и нежный взгляд Брагинский прощал ей эти мелкие оплошности. Она заботилась о нём так, как заботилась бы о своём родном ребёнке. — Ванечка, — обращается она к парню прямо с кухни. — Мой руки, поедим и пойдём гулять! Быстрее, Ванюшка! Он кивнул сам себе и, помыв далеко не тщательно худые руки, прибыл на кухню. Точнее, попытался. Оля заметила заминку в проходе и поспешила помочь. Иван слышал, как дрожал её нежный голос. Так всегда бывало, когда коляска мешала передвигаться парню… Ели молча. Оля была сегодня задумчивой и более сентиментальной, чем обычно. Слёзы горечи часто скатывались с её румяных щёк прямо на кофту. Она не догадывалась, что и Иван знал кое-что про её жизнь. Её муж ушёл вчера из дому. И парень знал, из-за кого Оля переживает это. «Я тому причиной. Так гадко на душе… И смешно. Чтобы взрослый мужчина ревновал свою жену к инвалиду в коляске — такое поискать надо…» После они пошли гулять. Оля одела Ваню как всегда: как мальчонок парень был по рукам и ногам обмотан тряпьём, но всё же прощал, зная, что это забота. И жалость. Как же больно из-за этого здесь, в сердце. Они гуляли уже около часа, пока Ваня, двигаемый восторгом, не позвал её в то кафе, куда всегда хотел сходить, только Коля не разрешал. Стоило ему состроить моську, как душа женщины растаяла. Ване просто хотелось осмотреться, поглядеть на этот сказочный и такой огромный мир. Кругом всё так красиво и пёстро, что в глазах рябит. Но парень ощущал тот самый детский трепет на давно засохшей душонке. И становилось на минуту легче. Кафешка казалась уютной: столики из светлого дерева, а может, железа в клеёнке — он не знал; светлые занавески и домашний интерьер; мягкие кресла, с такими бархатными мягкими сидушками, что становилось немного завидно на душе. Иван сидел в коляске, боясь попросить кого-нибудь посадить его за стол (понимал, что Оля не сможет поднять его). Парню казалось, что он выглядел глупо: потерянный взгляд, вялая улыбка, дрожащие губы и лохматая от шапки чёлка. Зазвонил телефон. Оля пошла в туалет. А Брагинский сидел вот так и жутко краснел от стыда. Стыда из-за собственной коляски и бессилия. Преодолев свой страх, Ваня огляделся по сторонам. Около него лишь одинокий парень, что задумчиво глядел в свой бокал и не двигался. Другие либо заняты, либо просто игнорировали инвалида (как часто называл себя Иван). Обернувшись и выехав из этого плена между зоной и столиком, Брагинский подъехал к парню; он из-за своего глупого вида тихо, скованный страхом, сказал: — Простите, молодой че… — незнакомец вдруг резко поднял взгляд, будто его ударили или разбудили. Необычный взгляд заставил Ваню заткнуться. Кровь прилила к щекам, русский сжал трясущиеся губы. Незнакомец тряхнул головой, чтобы белая чёлка не мешала глазам — алым, как кровь. — Что? — потерянно спросил он. И вдруг бледное лицо будто вытянулось ещё боле. Альбинос. Иван моргал, глядя ему в глаза, и вновь начал: — Простите, не могли бы вы помочь мне?.. Пожалуйста… — русский мягко улыбнулся. Даже казалось, что альбинос побледнел, иногда открывая рот, чтобы вновь закрыть, после молчал полминуты или больше. И тишина. Иван опустил взгляд. Хотелось забыть про свою наивную просьбу, засунуть эти глупые слова обратно в глотку, но неизвестный поднялся из-за стола и снова посмотрел на Ваню теми же удивлёнными глазами. — Посадить за столик?.. — спросил он потерянно. А «инвалиду» хотелось уже плакать из-за стыда и смущения, просто убежать из кафе. Но потом он только вспомнил с нетерпимой болью, что нельзя уж ничего вернуть. И стало ещё жарче — Иван кивнул ему коротко. Когда оба подъехали к столику, парня охватила робость. Взглянул на альбиноса Брагинский неуверенно, как бы намекая, что «сюда». Незнакомец так же потерянно кивнул и опустился к парню в коляске. Ивану вдруг показалось (верно, показалось), что этому сильному альбиносу стало страшно. Тот сначала задержал свою руку на пояснице — чем огорошил и так смущённого Ваню — потом неуверенно обхватил рукой худые ноги. Честно, Иван чуть не вскрикнул из-за щекотного чувства невесомости и даже нервно схватился за чёрный пиджак незнакомца. Наверное, этот человек с необычными глазами ожидал, что Ваня будет тяжелее. «Спаситель» посадил парня слишком уж аккуратно за столик, а тот с детским восторгом ощутил под собой не твёрдое сиденье коляски, а мягкие подушечки кресел. Стало более щекотно, ведь глуповатая улыбка, расцветавшая на белом лице, стала ещё шире. Подняв на альбиноса свои такие же необычные фиалковые глаза, парень мягче сказал ему: — Спасибо, — и расплылся в улыбке. Только потом запоздало он понял, что слишком открыто. Правда, русский даже не ожидал услышать ответа: — Кстати, привет, — незнакомец с выцветавшими волосами скорее оскалился, нежели улыбнулся и поправил вздёрнутый Иваном воротник рубашки. — Ты здесь… один? Ваня чуть потерялся из-за такого непривычно огромного интереса и отрицательно повёл головой. — Нет, со мной… сиделка, — со смущением прозвучало в ответ. — Меня зовут Гилберт… — неловко сказал он и вовсе удивил русского: сел напротив. — А тебя? Хриплый голос становился с каждой секундой мягче и даже… заботливее. Иван никогда не чувствовал таких эмоций: так щекотно, будто падение без парашюта. И глаза, полные неподдельного интереса. Это было так странно и необычно, что захватывало-таки дух. — Ваня, — тихий был ответ. Брагинский посмел даже разглядывать собеседника, впрочем, тот тоже не терял возможности. — Часто тут? — спросил Гилберт. — Нет… Впервые. Я же не могу часто выходить из дома… — Знаете, в этих словах звучала горечь и мука. Тоска, боль выразились на бледном лице русского, без участия опустивший взгляд на ладони. Руки альбиноса вдруг сжались. — Ты будешь здесь потом? — Ваня на это поднял полный удивления и непонимания взгляд, чем, кажется, рассмешил альбиноса. — Я хотел бы встретиться с тобой вновь. Это возможно? Брагинский не знал ответа. Спасла его Ольга, вернувшаяся из уборной, только красные глаза выдавали её истинное состояние. Она, видно, очень изумилась, увидев за столом рядом с Ваней незнакомца. Но не растерялась и улыбнулась ему ласково: — Здравствуете, — приветливо начала она. — Вы знакомый Ванюши? — при этом обращении Гилберт не смог не заметить покрасневшие щёки у парнишки. — Да, я его давний друг. Ваня, — вдруг обратился к нему альбинос. — Возьми мою визитку и звони, если что понадобится или захочешь пообщаться, встретиться. Мне пора, к сожалению; до свидания. Гилберт поспешно встал из-за стола и вышел из кафе. Ваня же сидел с таким же ошарашенным лицом, что и Ольга. Улыбнувшись во все зубы, она присела напротив и, загадочно глядя на Ванюшку, спросила: — Кто это был, м? — её ясные голубые глаза хитро блеснули. — Не знаю… — честно ответил Иван и взглянул на визитку. — Я его видел впервые… Я всего лишь попросил его посадить меня на кресло… Ольга таинственно улыбалась. — По-моему, это было открытое объявление свидания, Ванюша. — Оля вновь улыбнулась и мечтательно вздохнула. — Ты же ведь свободный омега… — Я инвалид. — Вымучено, горько, громко. Робость вдруг исчезла — на смену ей пришло страдание души. Брагинский отвёл взгляд от голубых глаз и зажмурился. — Я знаю, это была шутка… Оля, пошли домой… В полном молчании они добрались до дома. Ваня почти сразу заснул.

***

Последующие дни были пасмурные и дождливые. Оля в очередной раз прикрыла окно, убавила громкость телевизора. Из её головы вот уже неделю не выходил тот загадочный юноша из кафе. Ваня же казался более отстранённым и задумчивым. Редко можно было услышать от него хотя бы пару слов. Ольга не понимала, почему Иван всё так не звонит Гилберту. Только молчит, думает… А может, об этом и думает?.. — Ванечка, всё хорошо, милый? — вдруг спрашивает Оля. Ваня вздрогнул, а его спицы нервно дрогнули в унисон. — Ты так задумчив в последнее время… Ничего не случилось? Ваня смотрел испугано, будто пойманный в голом поле вор. — Нет, — повёл головой, — ничего. Просто думаю о… — Осёкся. Торжество засверкало в голубых глазах и добрая улыбка расплылась на свежем личике. — Почему ты не позвонишь? — спрашивает Оля. — Ведь ты сам знаешь, мы не сможем пока гулять, не пойдём в то кафе… Брагинский опустил своё вязание на свои колени и задумчиво поглядел на экран телевизора, что давно уже был без звука. — Боюсь, — открыто выдохнул он. На вопрос «почему?», ответил: — Я боюсь, что это будет всё зря… В смысле… я же… — на секунду умолк. — А что если я привяжусь? Я же всё понимаю… Вязание окончательно свалилось на пол, а русский сжал губы, горько глядя на свои не двигающиеся ноги. Ольга бросила морковь на стол и придвинулась к Ване. Её мокрые, но такие заботливые руки коснулись горящей щеки. Иван был в отчаянии. Вот и всё. Утешение найти очень сложно для того, кто и в грош себя не ставит. — Ванечка, миленький мой… — нежно шептала Оля, всматриваясь в полуприкрытые глаза. — Что ты такое говоришь?.. Глупости говоришь. Неужели ты думаешь, что все любят только за ноги, руки? Ванюшка, любименький, выброси эту чушь из головы! Иди ко мне, я тебя обниму, милый. И это сейчас нужно запуганной душе. Позже Ольге даже удалось после ужина уговорить Ваню позвонить тому таинственному собеседнику.

***

Измотавшаяся Оленька крепко уснула в кресле. Вроде бы это был отличный повод не звонить, но те тёплые слова заставили Ивана вновь поверить, что он сможет заговорить. Гудки шли неимоверно долго. Ваня уже сто раз подумал, будто это и вправду был всего лишь розыгрыш. Но знакомый хриплый и слегка недовольный голос остановил его. — Алло? — да, это Гилберт. Тот самый. Облегчение, а после и страх — что говорить-то?.. — Привет, — не видя эти дьявольские глаза, Ване даже легче. А собеседник на том конце провода узнал его. Вмиг потеплевший голос прозвучал в трубке: — О, привет, Ваня, — шелест ткани, скрип кресла. — Я уже и не надеялся тебя услышать. Как ты? — Хорошо, — неуверенно прозвучало в ответ. — А ты как? — Отлично, — самодовольно ответил тот самый альбинос. — А почему голос грустный? Скучаешь, небось? — послышался то ли смех, то ли тот самый клич, которым зовут обычно кошек. — Я тоже. — Я не грустный, просто Оля спит, — оправдывался Ваня, словно параноик оборачиваясь назад. — Я не хочу её будить. — Слушай, может, сходим завтра куда-нибудь? — резко спросил он; это так удивило Ивана, что тот неловко замолчал на несколько минут. — Эм, алло? Алло? — Не знаю… Я без Оли не могу… — Почему? — Ваня вздохнул, смотря на свои ноги, как на проклятье. — Ноги… — глубоко вздохнул он в трубку. — Я могу сам тебя везти, в чём проблема? — Ваня буквально чувствовал тот оскал. — Ты не хочешь? — Я хочу, но что я скажу Оле? — Скажи, что я тебя позвал на свидание. Она поймёт. — …На свидание? — смущённо отозвалось в трубке. — Да. В котором часу тебя устроит? Давай в шесть? Договорились? Хорошо. Жду завтра. Я за тобой заеду… Мне пора, прости… — Стой, откуда ты знаешь, где я живу?.. Но ответом были лишь протяжные гудки.

***

На следующий день Оля была в полном восторге. Оказалось, что такой родненький ей Ваня ни разу не был на свидании! А ведь ребёнку девятнадцать лет отроду! Что ж, никогда не поздно, как говорят. Оля принялась за русского серьёзно. С самого утра выспавшегося парня она заставила принять ванну, издевалась, по словам Вани, над его собственными волосами, подбирала одежду. В общем, в самом конце работы Ольга восторженно проговорила Ване: — Ты же мой заинька! — что выражало высшую степень радости и гордости. Стукнуло шесть. В это время Ваня уже ждал около своего дома. Трепет и страх крепко засели в нём. Он осматривался, ища глазами машину (хоть и понятия не имел, какую надо высматривать), ломал себе руки, кусал губы и уже несколько раз серьёзно подумал, что ему приснился тот разговор. Но тут остановилась возле него машина. Иван пронаблюдал, как из неё выбирается какой-то громила с ослепительной улыбкой. И этот высокий мужчина подошёл именно к нему, чтобы проговорить монотонным голосом: — Вы — Иван Васильевич Брагинский? — уже хмуро спросил он. Русский кивнул, внимательно вглядываясь в острые черты. — Тогда вы с нами. Ивана подхватили на руки даже не предупреждая. Посадили в огромную чёрную машину, где приятно пахло хвоей, а его коляску погрузили в багажник. Брагинский осмотрелся вокруг, будучи в таких «монстрах» первый раз. Мягкие кресла, запах и солидный вид почему-то изумили Ивана. Машина плавно ехала по дороге, а пассажир всё думал: куда это он попал? Нет, он думал не о машине. Он думал об обладателе сей роскоши. Было как-то страшно сидеть одному — только бы укрыться; интровертская душа Вани вдруг захотела обратно домой. Но просить о чём-либо он не собирался. Когда привезли в огромный дом, Ване захотелось домой ещё сильнее. Зачем его везут именно сюда? Неужели Гилберт владеет сими огромными апартаментами? Хотя это не так уж и удивительно. Иван не думал, что его будут буквально нести на руках в дом. Наверное, громиле думается, что так гораздо легче. Он попал в тёмную комнату. Мрачная и тихая. Громилы ушли, оставив Ивана на диване, что (естественно) напрягало: он был буквально прикован к этому месту. Ноги в чёрных штанах без смысла свисали на пол, а руки не находили места. Но здесь в комнате начал проясняться красноватый свет. Кроме дивана, перед Иваном возник большой стол с разными свечками, салфетками, какими-то приборами и, разумеется, едой. Окна задёрнуты чёрными шторами, а Ваня всё никак не мог отвести взгляда от волшебных огней свечей. И он вздрогнул, когда горячие пальцы коснулись его щёк, потом прикрыли веки. Он вовсе не привык к таким помещениям и тем более к таким сюрпризам, как и к касаниям, каждое из которых пробуждало волну мурашек по всему телу. Голос, до боли знакомый, прозвучал над самым покрасневшим ушком: — Угадай, кто? — Ваня даже вдохнуть воздуха не мог от охватившего его волнения. — Гилберт? — даже как-то неуверенно спросил он. И руки с его век соскользнули вниз. Парень сел совсем рядом с Иваном. Игривый оскал выразился на таком бледном лице. — Кто ж ещё? — он улыбнулся. — Я рад тебя видеть, Ваня. Ты сегодня необычно выглядишь. — Альбинос почти нагло рассматривал Ивана, отчего тот отвёл взгляд. — Спасибо… — тихо поблагодарил он. — А где мы? — Это мой дом, — просто ответил Гил и потянулся за бокалами. — Выпьем за встречу. — Он разлил в обе ёмкости красного вина и подал один Ване, который покорно взял в руки это предложение. Гилберт поднял свой бокал вверх и чокнулся о противоположный, чтобы после опрокинуть содержимое в себя. — Почему мы здесь? — Иван же отпил совсем немного, чуточку морщась из-за кислого привкуса. — Тебе не нравится мой дом? — как-то удивлённо спросил альбинос. — Нравится, но… — Ваня стушевался, — я думал, что мы пойдём в кино или то же кафе… Ну или по улице погуляем. Это был полный удивления взгляд. И в нём ютилось разочарование. Гил опустил бокал на стол так резко, что тот было не развалился. — Чёрт. Прости, я не знал, что тебе не понравится… — выдохнул он. — Я редко кого сюда привожу. Иван улыбнулся, принимая это за комплимент. — Не расстраивайся, — говорит он тихо, — мы же всё-таки ещё не знакомы… — А ты бы хотел быть не просто моим знакомым? — сразу ошарашивает его Гил. — Я сейчас свободен. Брагинский вновь прикусил губу. И Гилберту показалось это даже красивым. — Я не знаю, — замялся Иван, чем ошарашил альбиноса ещё сильнее. — Пока не могу ответить. Не хотелось смотреть на Гилберта из-за стыда. Если бы Иван мог ходить, то он бы сейчас же ушёл. Но он не может… Страшновато сидеть так с незнакомым и ещё неизученным человеком. Гил смотрел на него внимательно, чуть ли не прожигая взглядом. — То есть, тебе не важно это? — Гил указал на всё вокруг. И Ваня тихо ответил «да». Альбинос ещё отпил вина. — Останешься сегодня? Брагинский просто не знал, куда себя деть. Он лишь коротко кивнул, слыша, как Гил встаёт с насиженного места. Через пару минут он возвращается назад с каким-то пакетом и пультом. — Раз ты хотел кино, то можно посмотреть что-нибудь. Честно, Ваня тыкнул наугад, что очень рассмешило Гила. Они смотрели престранный боевик-комедию с весьма пошлыми шутками. Правда, иногда были забавные моменты и в эти мгновения Ваня абсолютно расслабился. Когда закончился фильм, Гил усмехнулся ему: — Никогда не досматривал этот фильм до конца, — загадочная улыбка цвела на лице альбиноса. Но Иван, видно, не понял тонкого намёка. — Почему? — мило улыбаясь, спросил он. Гил даже растерялся. Ответил он что-то небрежно, бессвязно. Но после его чуть удар не хватил: — Где я буду спать? Гил смотрел внимательно на этого русского и просто не понимал: это сейчас серьёзно или Ваня так заигрывает? Но глядя в эти чистые и невинные глаза, Гилберт склонялся больше к первому. Гил не узнал себя. Обычно он уже дрыхнет после долгого «общения» с омегой или бетой, неважно. Но Иван… Что тянет этот русский? И сейчас Гилберт так спокойно и без перепалки расстилает кровать гостю? Расскажи кому — не поверят. Гил и сам не верит. Пришлось нести Ивана на руках в спальню. Ваня держался за него крепко и немного… доверчиво. А ещё он был лёгким — это удивляло. Будто Ваня и вовсе не ел. Но сейчас он так прижимался к Гилу, его руки — холодные, словно лёд — огибали бледную шею альбиноса, а глаза были полны наивной доверчивости, что даже у Гилберта Байльшмидта не поднимется рука… «Хотя кое-что другое… Ксе!» Гилберт опустил Ваню на кровать. Хотел было уходить, как спросил: — Тебе помочь раздеться? — хочется заткнуть свой рот, но он уже говорит это. И Ваня отрицательно повёл головой. — Я сам. Не нужно, спасибо, ты и так много сделал. Спокойной ночи. — Спокойной ночи… — из его комнаты выходил другой Гилберт. Изумлённый и пьяный от гнева на себя.

***

Курево не приносит результата. Сигареты — дрянь. Как же хочется ударить себя. А ведь этот Иван был всего лишь куклой. Так, игрушкой для ночных игр. Раз — забыли. Немцу же тоже хочется разнообразить свою личную жизнь. Но что он творит? Что Гил творит? Где хватка Байльшмидта? Где его знаменитые «марш-броски»? Где пофигизм на чью-то жизнь в целом? Нет, это не из-за того, что Ваня — инвалид. Здесь нечто другое. Будь это другой, Гил бы его уже вдоль и поперёк «исследовал». Но сейчас… А что утром? А утром завтрак, душевная компания и… Нет-нет, не утренний секс и ссора, как привык Байльшмидт. Не совместный душ и дальнейшие «дела». Не порно-фотосессии или другие изящества нашего горячего немца — нет. Он просто взял и… отвёз в целости и в невинности Ивана домой. — Браво, блять! — вдруг выкрикивает Гил на всю комнату. Ему посрать на других этих ползучих тварей. Ох, нет, сейчас его мысли не здесь. А с этим Иваном Брагинским. С этим странным русским. С его странными мыслями и замашками. А ведь казалось бы! Чего стоит! Раз — забыли. И всё. А вот то, что Ваня был прям очень похож на одного давнего «друга» Байльшмидта — это, конечно, настораживает. Видите ли, есть один такой субъект в мирке Гилберта, как Александр. Ооо, мама не горюй, что этот Александр может сделать… Да и отношения у Гила с ним такие неважные, если так можно выразиться. До покушения пока не доходило, но другие шуточки от дяди Саши Гилберту хватило. Представляете тот ужас, когда к нему, потерявшему крупный контракт бизнесмену, подкрадывается человек с таким же лицом и практически таким же, но не прокуренным голосом? О, Господь Всевышний, его чуть инфаркт три раза не хватил с четвёртым инсультом. Да, Александр Мюллер тот ещё субъект, да и муж его — родственник Гилберта — Гюнтер, достоин своего любимого. Но вернёмся к нынешнему состоянию Гила. Он уже курил третью сигарету, как вдруг милый голосочек недосекретарши известил ему, что барышни (и не очень) лёгкого поведения прибыли точно по адресу. Байльшмидту просто нужно было отвлечься.

***

Подстава. Этот Иван преследует его. Во сне и наяву. Во сне он весь такой… Очень преображённый извращённой фантазией Гила, а наяву… Не менее извращённый. Гил уже не может расслабиться нормально. Вместо крика или стона этой сучки он слышит совершенно иное, видит абсолютно другое. Твою мать, он попал. Ещё как попал. Почти как залетел. Да чтоб альфа… Нет, не так: АЛЬФА АЛЬФ грезил там по какой-нибудь омеге и не добился её?! Где это видано?! Гилберт добьётся. И эта игра стоит дорогих свеч. Она стоит того, друзья.