Огонёк

Когда заиграл рингтон на телефоне в соседней комнате, Иван не ожидал, что звонят именно ему. Ольга с прехитрющими глазами лисы отдала трубку Ване, чтобы в следующий миг улыбнуться милому воспитаннику. — Это к тебе, — глубоким голосом известила она и, с трудом преодолев любопытство, вышла из комнаты. Брагинский же взял телефон в руки, словно это была граната, и плечом приложил к уху. — Алло? — протянул русский, мало надеясь на что-то дельное, да и вовсе не отрываясь от вязания. — Привет, Ваня, — с какой-то подозрительной радостью протянул хриплый голос в трубке. — Я не помешал твоему вязанию? — Привет, — это звучало намного бодрее, чем ранее. — Нет-нет, не помешал. Я как раз закончил. — Иван отложил сиреневый шарф в сторону и откинулся на подушки. — Зачем звонишь? — Хотел услышать твой голос, — Ваня почти видел эту ухмылочку. И сам невольно улыбнулся. — А вообще, хочу тебя пригласить к себе. И возражения не принимаются. Ваня хмыкнул. — Интересное предложение. От него невозможно отказаться, да? — Невозможно, да. Но вы не будете разочарованы. Я приготовил сюрприз. Так что выходите сегодня в шесть, как обычно. Заедут за тобой те же. Жду. И он сбросил трубку. А Ваня сидел в полном непонимании и шоке. Как неожиданно рядом появилась Оля: на её лице цвела та самая счастливая улыбка женщины, когда она узнаёт о своих детях чуточку больше в любовных делах. — Что сказал Гилберт? — протянула она. — Он зовёт меня к себе сегодня, — ответил Ваня и сел на кровати. Ольга присела рядом с полными восторга глазами. Она взяла чужие руки в свои. — Это же прекрасно! Я читала, что козероги — идеальная пара. Я же говорила, что ты очаруешь его! Как же такая пампушка не очарует? Ваня смутился и отвёл взгляд. — Тебе он нравится? — спросила она наконец. А русский, резко обернувшись к женщине, застыл, как на картине. — Да… — скрывать было бы бессмысленно. — Нравится. — Тогда! — восторженно начала женщина. — Решено! Через пару недель этот очаровательный альфа будет твоим! Так-так, я недавно стирала ту красивую рубашку… Сейчас принесу! Ваня! — она обхватила своими руками его лицо и приблизила к своему: — Этот альфа будет твоим!

***

Интригующие мысли не покидали ум Ивана, почти прибывшего на место. Те самые громилы уже не казались настолько мерзкими, как раньше. И машина теперь была почти такой же обычной, как маршрутка. А вот и чёрная крыша трёхэтажного особняка, знакомые чугунные ворота с изящными изгибами цветов, пока ещё пустые клумбы, аккуратная дорожка, тянущаяся к самой входной двери. Ивану по обычаю не разрешают использовать в доме инвалидную коляску, мол, он перемарает весь паркет. Этот «громила» здесь служил чем-то наподобие инвалидного кресла, ей-богу. Он берёт на руки Ивана с таким кирпичом на лице, что становится смешно. — А как тебя всё-таки зовут? — поднимаясь по лестнице на второй этаж, наконец спросил русский. «Кирпич» содрогнулся и вскоре глаза цвета небес остановились на фиалках. — Я не могу с вами говорить… — тихо пробурчал мужчина, не прекращая подниматься по лестнице. Они добрались до нужного этажа. Осталось преодолеть лишь коридор, найти нужную дверь. — Ну, скажи, — улыбнулся Ваня, будучи всегда любопытным человеком. — Пожалуйста. А тот, помолчав секунды три, сдался, но не менее тихо ответил: — Ал, — коротко и ясно. Брагинский улыбнулся и вроде бы утолил своё любопытство, как тот тоже спросил: — А тебя? — Кто-то говорил, что ко мне обращаться нельзя? — Брагинский засмеялся. — Ваня. Будем знакомы. Наконец-то они были около белой двери, ведущей в гостиную. Но Ал, ещё не спустив его с рук, тихо сказал: — Мне нравится вас носить, — улыбнулся «кирпич». Ваня не отвечал ему, не глядел в лицо, только ухмылялся. Когда Ал посадил его на кровать, он вновь не сдержался. — Кем вы приходитесь хозяину? — А он приходится моим гостем. Эта тема не для любопытных, — разразился рядом голос Гилберта. Он стоял в проходе, сложив руки на груди и зло щурясь. — Можете идти. И Ал ушёл с улыбкой, будто замечание его нисколько не тронуло. А Байльшмидт проводил того суровым взглядом, будто «кирпич» у него украл всё имущество и деньги. — Привет, Гил, — Ваня сложил свои руки на коленях и улыбнулся. Немец, переводя взгляд на гостя, сделал то же. — Что-то срочное? — Думаешь, всё бывает только по делу? — хмыкнул Гилберт, не отрываясь глядя на Брагинского. Сегодня тот был таким свежим и улыбчивым, что невольно у Гила на душе стало легче. Он присел рядом. — Я же сказал, что это сюрприз. Рад видеть тебя. Ты сегодня прекрасно выглядишь. Даже не предупреждая, немец наклонился к Брагинскому и чмокнул в щёку, жутко скалясь, когда Иван чуть отодвинулся от него. — Зачем? — русский опустил взгляд на свои сжатые ладони, боясь глядеть на это бледное, искажённое ухмылкой лицо. — Просто я так захотел, — довольно протянул Гил, наклоняясь ещё ближе. — Тебе разве не нравится? Брагинский не знал ответа, поэтому молчал, сжав губы так, что те превратились в тоненькую ниточку. А Гилберт любовался им: аккуратные черты, ещё не тронутые чужими руками, светлые вьющиеся волосы, почти доходящие до плеч, а эти глаза и смущённая улыбка вкупе завораживали. Белая рубашка слепила глаза, чуть обтягивая торс, правда, рассмотреть всё было сложнее, ведь чёрная жилетка закрывала обзор почти до самых штанов… — Гилберт? — вдруг слышит немец, совсем позабывший о времени. — Всё в порядке? — Ещё как. Задумался, — объяснил он. Через полминуты Гил снова одёрнул себя, ведь не прекращал пялиться на русского, что уже явно несколько раз заметил это с очаровательной улыбкой. Помолчав, альбинос берёт холодные ладони в свои. — У меня для тебя сюрприз.

***

Ивану закрыли глаза. Он не знал, куда его везут на этой коляске, не понимал окружение, но страх внутри не отпускал. Гилберт сзади притих, ничего не говорит, только слабо дышит. — Можно открыть глаза? — но отвечают «нет». Как же всё-таки интересно. И страшно. Тут они останавливаются и Брагинский вздрагивает, когда чувствует прикосновение чужих рук на своём лице — повязку сняли. Свет режет глаза, парень щурится, пытаясь понять, где он. Как вдруг замирает. Кругом разошёлся душистый запах цветов и краски. В приглушённом свете подсвечников затаились прекрасные картины в огромных рамах, где изображены разнообразные сюжеты; также висели постеры групп и коллажи. В руках Ивана оказывается букет цветов — белых ромашек, что благоухали на всю комнату. Ваня переводил взгляд с цветов то на картины и приготовленный в углу мольберт, то на того, кто всё это устроил и… Не знал, что чувствовать и говорить. Восторг не давал выговорить и словечка. — Тебе нравится? — наконец спрашивают Брагинского. Тот улыбнулся, всё ещё не отойдя от всего этого. — Спасибо, — говорит он тихо и прижимает к себе ромашки, среди которых затаилось личико подсолнуха. Улыбается. — Откуда ты знаешь, что я рисую и люблю ромашки и подсолнушки? — Скажу так: у меня свои источники. — Байльшмидт подвозит парня к мольберту, уже отрегулированный под Ивана, и отдаёт ему карандаши. — Ты давно хотел станок. Теперь он твой, — Ваня не мог выговорить слова благодарности и пользуется тем, что Гил сидит на корточках. Он прижимает к себе парня крепко, даже не успевая одёрнуть себя… — Спасибо! Огромное спасибо! — восторженно шепчет он, улыбаясь в сторону. А Гил тоже обнял его в ответ. И это было так по-новому приятно…

***

Ночной город светился всеми цветами фонарей. И вроде бы он погрузился в сон, но посреди пустой улицы появляются два силуэта, медленно плывущих по аккуратной дорожке. Гил везёт Ваню неспешно, слушает парня со смиренным, но разбавленным улыбкой лицом. Брагинский благодарил его, не мог остановить своих слов, часто путался и оборачивался к немцу, чтобы лишь улыбнуться или сказать короткое «Спасибо». — Я рад, что тебе понравилось, — отвечает снова Байльшмидт. А Брагинский улыбается, поправляя свой белый шарф. Вечер уже говорил о себе. Кругом похолодало, а дышащая в спину зима ещё не смирилась со своим проигрышем. Они забрели в какой-то парк, не радующий вовсе своим видом, но зато милые лавочки, выкрашенные в жёлтый цвет, имели своё особое очарование. — Перекур? — предлагает Гилберт. — Угу, конечно, — улыбается ему Ваня. И Гил сам без какого-либо смысла кривит рот в такой же манере. Он останавливает коляску около лавочки. — Хочешь посидеть на лавке? — вдруг спрашивает Гил. А Иван, открыто и мило улыбаясь, кивает ему. Немец опускается, обхватывая талию одной рукой, а другой ноги. Зависает лишь на миг, когда выпрямляется и смотрит в фиалковые глаза. Но почти сразу опускает Брагинского на жёлтое дерево, садится рядом и молчит. — Спасибо за такой волшебный вечер, Гил, — признательно говорит парень; он смотрит на фонарь, что был на другой стороне асфальтированной дороги. Тот так светит тускло. Его слабый огонёк почти не приносил пользы, но несмотря на это продолжал светить. А Гилберт так близко. Совсем рядом, даже их руки касаются. У него горячие пальцы. Или у Вани просто такие холодные. — Пожалуйста, — хмыкает Гилберт и замолкает. Звуки города сейчас будто бы утихли, а машины, их фары и скрежет шин — исчезли. Слух обострился, а чувства смешались. Касание ладоней нагоняли ощущение защищённости или смущения. Но тут горячая длань сжимает длинные пальцы, тянет к себе. Ваня поднимает взгляд, встречаясь с другим. Он чувствует, как чужая рука скользит вверх по его ключицам, огибает чувствительную кожу шеи и замирает на щеке, заставляя глядеть в эти багровые очи. Другие же, сиреневые, при свете фонаря кажутся красноватыми и блестящими, по-своему прекрасными. Иван вдруг сглатывает, хочет отвести лицо, но рука, до этого невесомо касающаяся румяной щеки, забирается в светлые волосы и надавливает, притягивает к бледному лицу. Их губы встречаются, Гил требовательно давит языком, вынуждая Ваню приоткрыть рот. Признаться, Гилберт никогда так аккуратно и осторожно не целовал кого-либо. Брагинский, в отличие от Байльшмидта, прикрывает глаза, отдаваясь новым ощущениям. Язык немца проворно играется с чужим языком, русского буквально всасывают в себя. Этот медленный танец перерастает в нечто большее, становится жарче. Иван не знал раньше такого единства, этот поцелуй заставлял его прижиматься к парню, самому как-то отвечать, и даже когда Гил прикусывал его губу, тихо, еле слышно, выдыхать, чуть не стонать от бабочек в животе. Когда они отрываются друг от друга, смотрят в глаза, один испытывает восторг, смущение и счастье, другой — неизвестное ранее удовлетворение внутри и странную ответственность… И тут Иван, глядя на парня, выдыхает и пытается отвести глаза, но рука ему не даёт, губы затягивают обратно в тот неизвестный мир, где так одурманивающе тепло… — Тебе нравится? — после с радостной ухмылкой спрашивает немец. А русский, всё ещё чувствуя рядом парня, его язык внутри себя, смущённо отвечает: — Да… — Брагинский вдруг неожиданно обнимает его, так крепко, что не ответить невозможно. — Я… впервые целуюсь… так. И молча сжал плечи Гилберта, что сидел с довольной улыбкой и смешанным чувством гордости и неизвестного страха.

***

— А потом… Мы поцеловались… два раза… — тихо закончил Иван свой рассказ. А Ольга, всё это время глядя на парня, с открытым от восторга ртом слушала, точно заворожённая. Она поднялась на руках с кровати, села совсем рядом с лежащим под мягким одеялом Брагинским и, сжав его ладони, сказала: — Господи, Ванечка, это же так прекрасно… — она поцеловала его пальцы, прижала к себе и всё шептала: — Я же говорила, что ты ему нравишься. А скоро он полюбит тебя — ты его. И всё будет хорошо, милый. — Мне кажется… — Иван смущённо отводит глаза в сторону. — Что я уже… И умолк. А женщина от радости сжала руку сильнее. Но внезапно Ваня спрашивает её: — Он вернулся? — а улыбка на лице Оли погасла. — Нет… Вчера… Собрал свои вещи… — с трудом выговаривала она. — Сказал, что не придёт. Но это неважно, — неожиданно громко говорит она. — Важно, что ты пойдёшь скоро на поправку, Ванечка… И когда она уходила, Иван заметил при свете луны от окна её влажные щёки. Город молчал вместе с полупустой квартирой. И Ваня вздохнул, прикрывая тяжёлые веки… Весь мир погрузился в объятья мрака.

***

Гилберт стоял около огромного окна и смотрел сквозь прозрачное стекло вниз. Он курил сигарету, не смея отводить взгляда от молодого лика полной луны. Пепел падал прямо на чистый паркет, но ему было всё равно. Мысли его путались и сбивались. Но главным объектом дум являлся лишь единственный человек. Он заполнил что-то. Что-то вот тут, внутри, так тепло стало и наполнено. Байльшмидт никогда раньше не чувствовал это. Знаете такое замешательство, когда вдруг испытываешь что-то, но не можешь дать этому определение, нужное слово, описать? Вот и сейчас немец пытался сделать это, но не получалось. Влечение? — нет, слишком несерьёзно и неправильно… Симпатия? — опять же, слишком по-детски и не так, как было с другими. А может, влюблённость? — но что-то снова не то, так противно из-за этих глупых ошибок… Может быть… — Любовь?.. — вдруг спрашивает он тусклую луну. Но та, увы, молчит. И Гилберт вновь думает, а сигарета давным-давно уже сгорела, опала серая масса вниз. Ответ застыл в горле. Парень выбрасывает сигару в урну и идёт в свою спальню. Так странно. Он уже давно не спал с кем-нибудь… И постель казалась пустой. Одиноко. Он ложится прямо в одежде. Смотрит в потолок. Нет сил. Ложится набок, прожигая взглядом пустую стену и такую же кровать. На тумбе лежал телефон. Такой же одинокий. Неожиданно для себя Гилберт берёт его в руки, вводит код и набирает «Скучаю» и отправляет Ване… Господи… Что он творит? Только потом он понял, насколько ему теперь стыдно за такую сопливую сентиментальность и банальность. Он уже хочет бросить телефон в стену, как тот жалобно пищит. «Я тоже». Довольная улыбка сама собой кривит рот. Но писать что-нибудь ещё Гил не стал, боясь, что он ещё что-то сморозит. Хотелось спать, но раздумья не давали. Закрыть глаза оказалось сложнее, чем думалось. Только сейчас немец осознал, насколько его огромный дом тих и пуст. Он хочет заполнить эту пустоту. Не только физическую. Но и душевную. Внезапный ответ и решение вдруг накатили на него. И вскоре расслабленность усыпила его пыл…

***

Ваня никогда не был таким окрылённым. Счастливым и желающим жить. Он светился изнутри. И Оля души не чаяла в нём. Ванюша наконец-то хочет жить. Ради другого. Он — свершилось — влюбился. Да. Вот так сразу и безвозвратно. Это не первый раз. Но сейчас — серьёзно. Иван даже начал вновь рисовать на том самом мольберте. Убираясь в комнате, Оля случайно на шкафу нашла несколько новых и скорых набросков. И никого-нибудь, а Гилберта. Брагинский влюблён. По уши. Даже больше. До кончика каждого волоска. Мечтательный вид его и сам поддерживает невольно Ольгу. Ваня сейчас часто просто сидит и смотрит в одну точку, думая, несомненно, о нём. Иван уже пил его. Жил им. Он даже забыл про свои ноги, что часто тянули его вниз, в болото. Он пишет Николаю такие радужные письма, что у того небось слёзы наворачиваются. Но про Гилберта Иван пока Коле не писал. Оно и ясно. Сегодня вновь встреча. Они почти каждый вечер встречаются. Несколько раз ходили в кино, кафе, как хотел Ваня. Но сегодня они решили просто прогуляться. Иван теперь не казался Гилберту серьёзно больным человеком. Его взгляд прояснился, пелена с них осела. Байльшмидт заметил, как преобразился Иван не только внешне, но и внутренне. Он чуть ли не всё доверяет Гилберту, рассказывает ему… И это очень льстит немцу. Они сейчас были в весеннем парке. Луж уж нет. Солнышко, словно наливное яблочко, сияло в небе, грело ещё холодную землю. Птицы чирикали, даже перелётные начали появляться на ветках, певучи общаясь друг с другом. Деревья тоже замерли, чтобы согреться на великодушном солнце; ветер утих, не теребя больше молодые и маленькие почки. Гил катил коляску, наслаждаясь свежим воздухом. Скажи ему месяцем раньше, что он будет получать от этого удовольствие — он бы не поверил. А сейчас ему ничего не надо. Только вот этот человек в коляске, с волшебными фиалками, покрасневшими щеками, светлыми и чуть кудрявящимися волосами, бледными руками и бархатным голосом, что завораживает своей глубиной. Больше ничего. Гил не может точно сказать, в какой момент понял, что от Вани ему не нужны лишь утехи. Главное, чтобы он был рядом, чтобы этот ясный подсолнух цвёл у него в тёплом саду. Рядом. Под собственным крылом. Да. И Гил добился своего. Он покорил довольно быстро сердце омеги. Но как обычно «разбежаться» или забыть не смог. Время стало относительностью. Маловажным фоном. Декорацией из дешёвого фильма. Иван сегодня казался ещё краше — Гил ничего не мог с собой поделать — и более открытым. В руках у него лежал букет из ромашек. Небольшой и даже чуть небрежный, но разве это важно?.. Брагинский улыбался чаще, они о чем-то разговаривали, пока Гилберт вдруг не прервал собеседника. — Иван, — он присел на корточки, чтобы заглянуть в эти любимые фиалки. — Останься сегодня у меня. Мы должны поговорить. Видно было, что парень напрягся и даже немного побледнел. — Что-то случилось? — с неподдельным разочарованием спросили альбиноса. Но тот ничего не сказал. Только мягко улыбнулся. — Да, Ваня. Случилось. Но это вечером. Пошли пока к тому фонтану… Не зря же мы взяли корм. Но разве теперь Ване было дело до фонтана?..