Огонёк

Наступил долгожданный вечер. Иван вместе с Гилбертом вернулись к последнему домой. Но Брагинский чувствовал себя не так прекрасно, нежели утром. За это время он что только не напридумывал себе. Хоть роман пиши. Они зашли в комнату — гостиную — и Гил посадил рядом с собой Ивана на софу. Оба молчали. Байльшмидт просто не знал, с чего начать. — Так что случилось? — глухо спросил Иван и умолк. Он нервно теребил краешек свитера, немного покусывая губы. «Волнуется», — хмыкает про себя Гил. — Случилось то, что случилось, — проговорил Гилберт. Он сел на колени перед диваном, где ранее посадил Ваню и, заглянув ему в глаза, начал: — Иван, я влюбился. — Брагинский сидел неподвижно, не отвечая на улыбку немца. — В кого? — со страхом спросил Ваня. Его сердце забилось сильнее, а вспотевшие ладони стали холодны, как кубики льда. Гилберт же не переставал улыбаться. — Дурашка, — усмехнулся Гил. — Я влюблён. Влюблён в тебя, дурак. И засмеялся. А Ваня сидел, будто не веря. Его руки всё ещё дрожали. — В меня?.. — переспросил он. Гилберт кивнул. А Ваня всё ещё не мог поверить. — В тебя, — ещё раз повторил альбинос. — Я знаю, ты удивлён, ведь не каждый день такие как я признаются в светлых чувствах, но… Я признался. И я прошу принять мою любовь. Я пойму, если ты откажешься… — Откажусь?.. — удивился парень. — Да… Я же далеко не единственный, кто на тебя глаз положил, но… Да, я эгоист и всё такое… Ваня, только скажи: а ты любишь меня?.. Брагинскому было тяжело говорить. Неужто… Это в самом деле правда?.. Или розыгрыш? Что происходит?.. Но эти глаза, алые и блестящие, они ждали. Гил ожидал ответа. — Гил, — начал русский, не отрываясь от рук Байльшмидта. — Я не думал, что ты полюбишь меня… — растерянность слышалась в голосе. — Я же всё-таки… Инвалид. Гилберт изумился и выгнул брови. — Какая разница? — не понял он. — Мне не имеет значения, какой степени твоя инвалидность. Я просто хочу, чтобы ты был моим. Всегда. Больше ничего… Так ты любишь меня? — Неужели ты готов взять меня?.. Я же… Буду тебе мешать. Да кругом же много нормальных омег помимо меня, я… — Иван, — прервал его речь альбинос, — не надо. У меня есть деньги. Я могу поставить тебя на ноги… Ты умеешь рисовать, я помогу тебе найти работу; нет, сам устрою в офис… А другие, даже с ногами атлета, мне не нужны. Только ответь мне, пожалуйста. Иван не выдержал. Чувства всех мастей заполнили его сердце. Он просто не мог сдержать того восторга, что овладел им. Ведь до этого у него никогда не было взаимности. Он не получал её в ответ. — Я люблю тебя, Гил, — как-то испуганно произнёс Иван. — Я думаю, что с первой встречи, я… И Байльшмидт потерял с этих слов голову. Это всё, что нужно было ему в тот час, минуту, секунду, мгновение… Неожиданно он поднимается на коленях, забирается пальцами в длинноватые волосы, прижимает чужие губы к своим, чтобы в следующий миг забраться языком в горячий рот. Он начинает резко, даже грубо, чем мгновенно смущает Ивана. Руки сами притягивает русского к себе, Гилберт прижимает того к своим губам, где так страстно целовал настолько глубоко, что захватывало дух. Но вот он оторвался он красного как мак Брагинского и, словно пребывая в бреду, зашептал: — Я люблю лишь тебя, — улыбается после своих же слов. Иван сейчас был близко, таким желанным, что Байльшмидт просто не выдержал. Русского он подхватывает на руки, но не отрывается от нежной кожи. Когда он уже в своей спальне, то позволяет себе опустить Ивана на кровать, а после и вовсе забраться на него, с жаром сжав бока. — Гилберт, — испуганно выдыхает парень, но его вновь заставляют забываться в таком горячем поцелуе… Гилберт, кажется, вовсе не слышит его. Не отрываясь от таких сладких губ, он расстёгивает проклятые пуговицы жилетки, заставляет сесть русского, садит того на свои бёдра и присасывается к нежной коже длинной шеи. — Гил! — вновь звучит испуганный голос над самым ухом, когда Байльшмидт сжимает рукой поясницу, поддерживая, другой же с наслаждением сжимает ягодицы, низко рычит Ване в шею. — Хватит… Наконец дрожащие руки выбрасывают жилетку в сторону, немец расстёгивает мелкие пуговички рубахи, поражаясь своему терпению. Ваня пытался сопротивляться, не зная зачем — верно, из-за страха — и руки его опустились на грудь Гила, будто готовые оттолкнуть. Но не отталкивали. — Что ты делаешь? — наконец задаёт свой вопрос Брагинский, но его рубашка тут же нервно трещит и падает на пол. Ивана опрокидывают на холодные подушки, Гил целует его шею, невольно замечая, что парень очень даже неплохо сложен; прикусывая кожу, он сжимает ягодицы и никак не хочет отрываться. Всем телом он наваливается на Ивана, с животным наслаждением ощущая его под собой. — Я люблю тебя, — рычит немец, а русский не понимает: был ли это ответ, али же его так и не услышали. Испуг постепенно сменяется совершенно иным чувством согласия. Брагинский неожиданно сам проходится ладонями по телу Гилберта, ищет его пуговицы, но его опережают: рубаха с ужасным скрежетом падает на пол. Ваня дрожа выдыхает, ощущая вновь горячие руки на груди, пальцы, ласкающие соски, влажный язык, огибающий ухо… Гил буквально исследовал его, будто что-то искал. И вот Ваня, не зная, куда себя деть от этих быстрых манипуляций, чувствует, как его ремень ускользает, под ткань чёрных штанов проникают длинные пальцы. Первый чувственный стон награждает Гилберта, ведь Иван ранее не знал таких прикосновений на интимных местах. Вскоре штаны и вовсе слетают. Байльшмидт, горячо целуя припухшие губы, кладёт свою руку на плоть любовника и неожиданно резко сжимает, из-за чего вырывает громкий вскрик Ивана, но зато какой дрожащий… — Ах-х, ха, Гилберт! — Ваня чуть выгибает спину, невольно поддаваясь умелым рукам, словно напрашиваясь в сети. Немец ласкает его довольно-таки неспешно, а вкупе с резкими и дразнящими движениями в области груди и рта, это казалось вдвойне смешано и чувственно. — Ваня, — выдыхает альфа прямо ему во влажное ухо. — Ты теперь мой. Слышишь? Он слышит, но ничего сказать не может. Лишь слабо выгибается и прижимается, громко, но коротко постанывает. Гил смотрит теперь ему в лицо, нащупывая под трусами член и наслаждается тем, как реагировал его любовник на эти ласки. У Вани навернулись слёзы, некоторые даже скатились на подушку. Как бы извиняясь, немец целует в губы любовника, наконец снимая поднадоевший «барьер». И Иван в эту секунду смотрел ему прямо в глаза. И Байльшмидт вдруг нежно и успокаивающе целует его… — Люблю, — выдыхает он неоднократно. Да, он бредил. — Я тоже люблю тебя… — отвечают ему. И немец, дразняще обогнув пальцем колечко мышц, постепенно спускается к паху Ивана, что смущённо прикрыл глаза. И поэтому намного острее чувствует на своей головке горячий и влажный язык, скользящий то вниз, то вверх, палец, что массировал ту, пытаясь добиться того, чтобы Брагинский от желания секса потёк намного быстрее. Ваня не может подняться, ответить из-за чего только громко отвечает подрагивающим стоном. Этот язык не давал ему покоя, он облизывал особо ощущаемые зоны, дразнил сочащийся пахучей смазкой член. Гилберт видел, как у омеги особо быстро выделяется жидкость, что уже замочила член, ягодицы, его руку, колени, простыни. Та пахла особенно приятно: мятой вперемешку с хвойным листом, или каким-то цветком… И эта проклятая субстанция неожиданно действует на альфу — он сам безумно хочет омегу, не сдержав два чувственных толчка в его сторону, хотя штаны снять ещё не успел. Без предупреждения он всасывается в рот влажный член, активно сосёт, вырывая из Вани одновременно стоны и слёзы, немые вскрики, но наполненные удивлённым наслаждением, острым, даже пугающим. — Ааай-ха, гхт, ммм, — не читаемо произносит омега. Как тут сразу три пальца проникают ему внутрь — Иван выгнулся навстречу, беспомощно поднимается на локтях и наблюдает за немцем и его похотливым взглядом, что пожирал его тело, всматриваясь в каждую черту… Иван сейчас выглядел невероятно: затуманенный взгляд, где зрачки почти перекрыли радужку, застывшие слёзы, выгнутые домиком светлые брови, еле заметная в полумраке ниточка слюны, подрагивающая при вздохах грудь с покрасневшими бусинками сосков, набухший член и этот нереально приятный запах. Нет слов одни эмоции. А Ваня наблюдал, как его любовник дерзко сосёт, обводит жарким языком выпуклые венки, слыша и остро ощущая, как пальцы резко двигаются в нём, раздвигая, подготавливая к самому главному в их сексуальной игре. Гил двигал в унисон головой, чтобы с внутренней улыбкой слышать и видеть острую реакцию, но в нетерпении отрывается от мокрого члена и вынимает пальцы. Секунду назад прикрытые глаза вновь раскрываются. Брагинского поднимают и садят на бёдра — он держится за бледные плечи, чтобы не упасть, в это время даже проклиная свои обездвиженные ноги. Даже стыд накрыл лицо его румяной. — Наклонись — я поцелую тебя, милый, — почти требует альфа. И омега послушно наклоняется, огибает шею и затягивается в этот вихрь. Гил сжимает ягодицы Ивану, прекрасно ощущая стояк омеги на своём прессе, проходится рукой по его особенно ценным ногам и нежно целует Ваню, будто давая клятву, что поможет. Он специально сгибает чужие ноги в коленях, раздвигает их в стороны, слыша, как напрягся его партнёр. — Не отпускай мои плечи, — вновь громко шепчет немец и аккуратно приподнимает Ваню, направляя, нетерпеливо закусив губу. Через какой-то миг Иван ощущает медленно входящий в него мокрый член альфы, из-за чего жмурится и дрожит, но держится за плечи, резко выдыхая в шею имя любовника. К своему стыду омега пытается опустить свой зад ниже, чтобы член проник в него как можно глубже… Байльшмидт и сам не может сдержать довольный и громкий стон наслаждения, чувствуя влажную глубину и сжимающие его плоть чувствительные стенки. — Ксе… — сдавленно выговаривает он с дрожащей от желания улыбкой. — Ванечка, — он отрывает на миг от себя любовника, целуя того в подбородок. — Какой же ты тугой и мокренький… Скалится, а у самого чуть член не кипит от возбуждения. А Ваня чересчур резко реагирует, заметив, насколько сильно его хотят: стонет, прижимаясь к торсу любимого. Ивана Гилберт садит на простыни, заставляя схватить собственные плечи, а сам садится поудобнее, осторожно раздвигая чужие ноги, пока русский наблюдал за тем, как чужой член погружался в него. И Гил начинает двигаться. Держит Ваню за бёдра, неосознанно сжимая их до синяков, пока его партнёр со стоном глядит на то, как чужой член входит в него, издавая громкие ритмичные хлюпающие звуки — смазки омега выделил чересчур много, совсем не больно, даже… — Ах… Гил, м! — не перестаёт омега постанывать, держась руками за плечи любовника. А толчки ускорялись, жарко член вбивался в забывшегося в вскриках Ивана, который хотел ещё больше, хотел альфу всем существом, беспомощно подрагивал, словно желая двинуться навстречу… Гилберт внезапно, особенно больно сдавив ягодицы и чуть раздвигая их в стороны, находит членом чувствительную простату и скалится, когда Иван чуть не упал на подушки, громко вскричав и впившись пальцами в его спину. И со страстью трахает это место жёстче, стараясь утолить свою жажду, чувствуя волны удовольствия, стараясь сделать любимому тоже как можно приятнее… — Гилберт! Ещё, м! — выкрикивает Иван имя любимого — остальные слова бессвязны и непонятны. Байльшмидт грубо вбивался в Брагинского, уже придерживая его рукой за плечо, чтобы тот не отодвигался. Но почти сразу плюёт на эту затею и опрокидывает любовника на уже холодную жидкость. И здесь Гил срывается. Вбивается в Ивана так резко, размашисто, требовательно и во всю силу, что тот не успевает сделать глотка воздуха. Каждый толчок Гил наваливается на него, целует, кусает, больно ласкает соски, плоть, уши, губы. Ваня довольно сжимал плечи, сам заставлял Байльшмидта двигаться, трахать себя, получать удовольствие и стонать, как последняя скотина. Он, точно не удержавшись, продолжает смотреть на то, где страстно соединялись их тела, где так жарко и грязно — их запахи перемешивались, разум давно уступил место инстинктам. — Гил!.. кха! Гилберт! — резко при каждом толчке вырывается у русского, который уже не мог терпеть всего этого, ведь любимый начал с новой силой дразнить его плоть, измазавшись в чужой смазке и прикусывая мочку уха, соединяя боль и благоговение. — Брагинский! — зарычал немец, как вдруг заполнил его горячей спермой, и только потом Ваня ощущает накал, кульминацию, амплитуду! И резко кончает прямо на торс любовника, выгибаясь и окончательно падая на мокрые подушки, ощущая вспотевшего альфу на себе, что смотрел прямо в фиалковые глаза. Дышал Гилберт тяжело и глубоко, через рот, вдыхая аромат омеги, смешавшийся с его резким запахом хмеля, который возбуждал желание, но нашёл в себе силы, чтобы разомкнуть чужие губы, уже более спокойно целуя… — Я так люблю тебя… — немец оглаживает рукой красную щёку. — Ты только будь со мной. И ни с кем другим. А Ваня, почти с закрывшимися глазами, шепчет в ответ: — Я уже люблю тебя… И ты не отпускай меня… Господи, не могу поверить… Гилберт хотел ещё, чтобы ощутить вновь сладко податливого омегу, а может, заставить того сделать самостоятельно приятно Байльшмидту, но, видя то, как его любимый тяжело дышал и насколько тот устал, потерян от новых чувств, сжалился, с улыбкой шепча ему всё самое милое на ухо, зная, как это сильно нравится его любимому. Иван смеётся, доверчиво прильнув к его груди. Может, эти минуты были самими прекрасными в его жизни?.. Но парень начал сонно бормотать нечто невнятное, хотя готов был продолжать эти мгновения как можно дольше... После они оба уснули, крепко прижимаясь друг к другу.

***

Пока Ванюшка ещё мирно спал в постели, Гилберт тихо вышел в коридор, чтобы покурить и поставить в ванной воду, да и чайник тоже. Но только он собирался включить в гостиной свет, как вдруг замечает в углу, где стоял стеклянный стол, большой букет алых роз. Невольно немец оборачивается, словно боясь преследования. Приблизившись, он берёт в руки этот букет — из него выпадает маленькая карточка. Любопытство не заставило себя долго ждать. Он сразу берёт её в руки и читает вот такие строки: «Прекрасному Омеге от АJ.»— это вовсе не удивляет Байльшмидта. Особенно подпись. Он вновь оборачивается, идёт на кухню, выбрасывая в мусорное ведро карточку. Долго думал над цветами. Решил не выбрасывать их. Пусть Ваня знает, что ему тоже уделяют внимание. Хоть такое заставляющее ревновать. Господи. Они вместе не больше дня, а Гил уже отгоняет стервятников от своего любимого. А утром Ваня обрадовался цветам. Он даже начал благодарить Гила за них, но тот лишь ответил, что это от «тайного поклонника». Иван вытянул лицо, говоря, что даже не подозревает, кому это может понадобиться. А Гил просто улыбается. Сегодня они принимали душ вместе. Альфред Джонс в тот же день уволился по собственному желанию. Гил его не держал. Правда, американца немного поддержал расстроенный взгляд омеги и тот самый букет цветов, аккуратно стоящий в вазе на кухне… Но это уж не было важно.

***

Ваня сидел за столом и с задумчивым видом грыз морковку. Иногда можно было заметить, как он мечтательно улыбается. Смотря в окно, он наблюдал за ясным небом, слушал песни птичек, ощущал запах скорого лета. Внезапно Оля в коридоре засмеялась. Так громко, что на секунду Ваня принял это за крик. Но нет. Щебетание в коридоре продолжалось. Русский не мог подавить любопытства и уже через пару минут был в прихожей. Как вдруг и сам счастливо вскрикнул. — Коля! — он мог не подъезжать, ведь белорус уже был рядом, заключая в крепкие объятья брата. Смех Арловского подбодрил Ивана ещё больше, он и сам в ответ засмеялся. — Я так скучал! — Я тоже скучал, милый, — Николай опустился на колени и достал из кармана свёрток. Любимый шоколад брата. Это было так трогательно, что Оля не могла быть в стороне. Долгие объятья, чай и семейная прогулка. Чего ещё можно желать? Рассказы Николая, смешные истории на работе, будущие планы в их жизни! Ворота в парк, заросшие старыми кустарниками, на которых цвели маленькие бутончики, встречали их. Николай вёз Ивана, рядом шла Оля — они не могли умолкнуть ни на секунду: так много накопилось за всё это время. Они гуляли по тому самому парку, где… Иван совсем забыл — он посмотрел на время — скоро же приедет Гилберт! Стыдно-то как… А он не около дома и не собран. Было неловко увиливать от только прибывшего брата. В душе происходила ужасная дилемма… Хотелось остаться с братиком, но и любимого бросить не хотелось. — Ваня, ты чего? — спросил его Николай. Но Брагинский попытался улыбнуться. — Нет, ничего, просто задумался, братик… — Ой, Коленька! Чего только не произошло за эти месяцы! Столько нужно рассказать! — Ваня испугался этих слов. Его брат отличался огромной ревностью, иногда даже безосновательной. Наверное, поэтому они почти никогда не гуляли. Бережёт Коля его. Вот и всё. — Что-то мне не нравятся твои слова, Оля, — подозрительно протянул белорус. Его предчувствие обострилось, когда Ваня отвёл взгляд… И тут сердце ёкнуло. Без предупреждения и звонка, к ним шёл никто иной как Байльшмидт. Шёл он точно к ним, даже Ольга умолкла, заметив его с цветами и улыбкой во все зубы. Она хотела было подать какой-нибудь знак, мол, не сейчас, но не успела. Гилберт стремительно приблизился и, лучезарно улыбаясь изумлённому Ване, бесстыдно наклонился к нему, звонко поцеловав в губы. Ване это очень даже понравилось, но только чувствовался взгляд брата на этом поцелуе… Чёрт. — Привет, Ванюш, — Николай был просто в шоке от такой наглости, когда немец, присев на корточки перед Иваном, подал тому подсолнухи, — я соскучился, любимый. Я же обещал, что приеду. И вот цветы, которые ты просил. Ваня густо покраснел на это, прикрываясь цветами. Гил даже самодовольно заулыбался, наслаждаясь реакцией. А Николай, с высока глядя на Байльшмидта, подозрительно прищурился. — Кто ты такой? — вмешался в разговор белорус, рукой прикрывая от немца своего брата. Заступившись, он теперь серьёзно глядел в рубиновые глаза. А Гил улыбнулся. — Я его парень. А ты кто? — Ольга в этот момент с морем чувств посмотрела на красного брата и не знала: кричать от радости или скорую звать. — А я его брат, — гордо объявил он. — И я не потерплю, чтобы средь бела дня к моему брату приставали всякие… — Коля, — Арловский обернулся, когда брат потянул его за рукав. — Не надо… — Что «не надо»? Надо, — белорус вновь взглянул на оппонента. — Нет. Я его люблю. Николай обернулся в полном непонимании. Байльшмидт же только улыбался Ване. — Меня не было почти четыре месяца, а ты уже успел влюбиться? — с укором спросили Ивана. — Да, — он кивнул. Арловский просто не понимал, что происходит. — В любом случае, без моего согласия ты под венец не пойдёшь. А вы, молодой человек, идите сейчас со мной. Разговор есть. — Коля, может… — Нет, почему же, Ванюш? Должен же я знать, за кого идёт мой брат. Николай обернулся теперь уже к немцу и сделал жест рукой «пройдёмся». А Иван с Ольгой смотрели им в след и чуть ли не крестились. Брагинский перевёл взгляд на женщину. — Надеюсь, Гилберт ему понравится… — после чего они скрылись между стволами деревьев. Николай и Гилберт сначала молчали, проходя по тропинке парка. Но молчанье ничем не поможет. И время тратить почём зря? — Ну и как вы познакомились? — Арловский глядел перед собой, а не на собеседника, но несмотря на это прекрасно его видел. — В кафе ко мне обратился. Он же хотел за стол сесть, а помочь некому, вот я и… — Ты в самом деле любишь его? — прервал его Николай. И Байльшмидт сразу же ответил: — Больше себя. А это кое-что значит, — сдержанно ответил немец. — Ване нужна забота, — продолжал белорус, — и любовь. Он не сможет долго прожить с тобой, чувствуя, что ты его не любишь. Так что решайся сразу: чего ты хочешь. — Я хочу, чтоб Иван Брагинский стал моим мужем. Вот что я решил. Арловский остановился, чтобы взглянуть в алые глаза. — Ты уверен в этом решении? — Да. Больше, чем уверен. Я знаю, что… — Иван не потерпит жалости. Твоя любовь — жалость? — Нет. Я полюбил его всего. И я бы никогда не связал себя узами с тем, кого не люблю или просто из-за обязательства. Лучше сдохнуть, чем быть обязанным. Арловский оценил его слова. Он сел на лавку, приглашая и парня. — На что вы хотите играть свадьбу? — Для начала нужно сделать предложение. С вашего позволения, Николай. — Олегович. Николай Олегович. Ах да, — вспомнил он и наклонился вплотную, низко объявил: — Если я услышу хоть одну жалобу, узнаю, что ты обижал его, али не дай Бог увижу хоть один синяк на коже — будешь иметь дело со мной. — Я, Гилберт Байльшмидт, даю слово, что буду оберегать его. Я всё решил. Я имею свой бизнес — деньги при мне имеются — я поставлю его на ноги. Вот увидишь… Вы можете жить теперь для себя. Арловский повёл головой. И кивнул. Он смотрел куда-то вперёд, верно, наблюдая за уточками в озерце. — Оберегай его, — тихо сказал белорус. — Оберегай ото всех невзгод… Ты знаешь, как он перестал ходить? — неожиданно спрашивает Арловский. Но на это парень отрицательно повёл головой. — Тогда я не успел… Не смог уберечь… Наверное, года два-три назад, зимой… — он тяжело вздохнул. — Поехал за продуктами. Мы тогда здорово поссорились — уже не помню из-за чего… Ваня не умеет долго обижаться. Ждал меня… Тёмно уже было. А он всё ждал и ждал. Знаешь, он всегда был открытым ребёнком. И добрым. Знаешь, что людей делает добрыми? Горе. Ваня никогда не знал отца. И мать почти не застал живой. Я у него сводный брат. Знаешь, я сразу его полюбил. Сам не знаю почему. Иногда мне кажется, что Ванюша — это мой сын. Я старше его на лет восемь, заботился о нём и сейчас тоже… Ну, неважно. В тот вечер к нему пристали какие-то парни. Я не знаю точно кто… Он рассказывал, они хотели ограбить его, но… Мы жили не очень богато, Ваня ничего не мог им дать. А тут я еду… Я до сих пор не могу отойти от того шока. Не могу забыть того, что натворил. Как раз у меня были проблемы на работе. Зазвонил телефон, вся эта кутерьма и… Он выбежал неожиданно из-за дома. Я не сразу заметил его… Не могу забыть скрежета моих шин, того крика в глуши, мраке, чёрной тишине. Знакомого голоса… Не понимаю, как это случилось. Я сбил собственного брата. И здесь он замолчал. По его лицу было видно: ему было жутко трудно говорить это. А Гил, не переставая захватывать каждое слово, слушал. — Я знаю, Ванечка меня уже давно простил, но… Нет. Себя намного тяжелее простить. И я, верно, никогда не смогу этого сделать. Никогда. Он сжал руки в кулаки и замер. Байльшмидт смотрел на него с жалостью. От его глаз не могла скрыться эта влажная и блестящая плёнка на синих глазах. Арловский молча и без слёз плакал. Наверное, слёзы его кончились ещё в тот вечер, в ту ночь в больнице… — Все эти годы Ваня был в «коконе». Он почти не выходил из дома, мало разговаривал. Я уезжал, видя, что мой брат мог умереть. Но когда я приехал, меня ждал тот самый жизнерадостный Ваня, которого я давно забыл. Он улыбался мне как раньше… Мне нравится, что он так преобразился… И желаю, чтобы так было… Иди. Я благославляю. Гилберт благодарно кивнул суровому белорусу. Он поспешил отвернуться от него. Сейчас пришло осознание. Взять чужую судьбу легко. Но сохранить её сложнее. Он чувствовал, что теперь, с этой минуты, Николай, хоть и не всю, но переложил ответственность на плечи альбиноса. Гил побежал искать Ивана с Ольгой. Они сидели около фонтана, кормили птиц. Говорили о чём-то бурно. Ваня счастливо что-то щебетал, бросая птицам корм. Как их разговор прервал Гилберт. — Ну как там? — поспешил Ваня и подъехал ближе к немцу. В глазах его бушевал страх. — Всё отлично, Ваня. Мне кажется, я даже ему понравился… — усмехнулся он чуть нервно. Иван смотрел на него со счастливой улыбкой. Он взял бледные руки в свои и прижал к себе. — Я рад, — только и сказал русский. Но Гил его удивил. Смотря прямо ему в глаза и не выпуская холодных ладоней из своих, Гилберт опустился на одно колено перед инвалидной коляской. Не отрывая взгляда, он вынул из своего кармана маленькую красную коробочку. Ваня оробел и часто заморгал. — Иван, ты станешь моим мужем? — он открыл коробочку, где было кольцо и поднёс её любимому. Ваня застыл, не мог пошевелиться, глядя то на кольцо, то на альбиноса. — Ты… серьёзно?.. — удивлённо спросил Брагинский. — Да, Ваня, я серьёзно, — он взял правую руку, аккуратно обхватив безымянный палец, на который надел золотое кольцо. А Иван не мог отойти от шока. — Я… согласен, — ответил он со счастливой улыбкой. Не выдержав, он обнял Гилберта крепко-крепко, прижимая к себе как можно ближе. И Байльшмидт прижимал его в ответ. — Ах, Господи! — Ольга не могла сдержать слёз. — Как это… Это… Я вас обниму! — Что она и сделала. И Ваня, и Гил были счастливы, а Ольга разделяла их бушевавшие чувства. — Только у меня одно условие, — голос Николая вывел остальных из этой неги. — Ваня оставит свою фамилию. А то Иван Байльшмидт не звучит. Гилберт сверкнул хитро глазами. — А по-моему, очень даже звучит, ксе! — засмеялся немец.

_____

Сегодня Иван переехал к Байльшмидту, а Николай наконец вернулся домой. Через месяц сыграли свадьбу, где Ваня и Гил смогли стать друг для друга супругами. А Ольга вскоре позабыла своего бывшего мужа, найдя родственную душу, как ни странно, в отстранённом белорусе. И Иван уже намекал не единожды брату о свадьбе. Вот так почти случайно и спонтанно они познакомились, а вскоре и полюбили друг друга. Иван пошёл на поправку, врачи даже говорят о скором выздоровлении. И о возможной беременности, что не могло не удивить довольно осторожного альфу. Но чего-либо менять они не собираются, поэтому уже присмотрели довольно милую колясочку для будущего малыша.

Ветреный сердцеед нашёл то, что искал. Нашёл свой родной огонёк. Альфа покорил сердце омеги. А омега вопреки природе покорил сердце альфы.

И решать вам, конец ли это…