оборванец

В автобусе пахнет рыбьими потрохами, петрушкой, а еще потом и перегаром, и Мирон зажимает нос кулаком, чтобы не выблевать скромный завтрак прямо на мамины коленки, такие родные и тощие. Маршрутку трясет на каждой колдобине, склизкие люди трут друг о друга разжиревшие бока, и если в начале дороги из форточки дул теплый ветерок, то потом в толпу втиснулась еще одна свинья с едким запахом духов, которой дуло, и пришлось перекрыть последний доступ кислорода. — Мам, долго еще? — лицо Федорова уже зеленеет, и он вот-вот грохнется в обморок из-за невыносимой тесноты, духоты и разящей вони, — когда уже приедем? — Скоро, сынок, скоро, еще две остановки, — женщина в желтом, цветастом платье до колен и с усталым взглядом треплет его светлые, пахучие шампунем кудри, потом хрипло, задушено кашляет, вытирает потрескавшиеся губы белоснежным платком с вышивкой и откидывается на сиденье, закрывая глаза. Мирон вздыхает и отворачивается к окну, рассматривая пейзажи грязного города, пышные, вздувшиеся как ожоги многоэтажки, растрескавшийся и разлившийся от жары жидкий асфальт и красочные вывески гастрономов и аптек. Если бы сейчас он повернулся и посмотрел на тусклое лицо своей матери, то смутные подозрения о состоянии её здоровья закололи бы где-то в районе ребер, но ребенок еще ничего не подозревает, а лишь пялится на чужие иномарки и безликих прохожих. По виску его плавно стекает капелька пота, где-то в районе лопаток чешется кожа, к спине липнет футболка цвета хаки, и эти нехитрые вещи подбешивают, ровно, как и контингент вокруг. — Мирон, выходим, — женщина тянет его за угловатое плечо, и мальчик накидывает на себя лямку от потертого зеленого рюкзака, подхватывает у матери пакеты и протискивается к выходу. Сальных и потных, автобус изрыгает их на пыльную улицу, и наскоро уезжает, обдавая тошнотворными выхлопными газами. — Ну, пойдем, мой мальчик, дом номер 45, квартира 107. Мирон кивает и бежит в сторону указанного серого здания, размахивая сумками, расталкивая людей, вразвалочку гуляющих по двору и шипящих как змеи, когда он задевает их острыми локтями. Не понимают они, что десятилетний мальчик не может идти спокойно, что он, в отличие от них, еще хочет гонять наперегонки с ветром и еще верит, что если сильно-сильно подпрыгнуть, то можно взлететь. Его не ебут логарифмические формулы, природа Эдипова комплекса, цена за грамм и пачку крупы, митинги, стабильность в стране, или чем там интересуются эти взрослые. Внутри него все кипит и полыхает, а факт пребывания в неизвестном городе ошеломляет и слегка пугает до пульсации в полушариях, до дрожи в коленках, до покусывания шероховатых губ. В его голове вертятся и взрываются тысячи разноцветных пятнистых миров, таких волшебных и удивительных, что перехватывает дух. Жаль только, что ему не с кем делиться кусочками этих стеклянных вселенных. Потому что, когда он смотрит людям в глаза, они стыдятся и отворачиваются, пряча лица в воротники и маски, а потом долго оттирают зазубрины, оставшиеся от пронзительного взгляда маленького мальчика. Когда они с матерью заходят в загаженный подъезд, Федоров искренне и наивно удивляется настенным граффити и валяющимся использованным шприцам, так как в родном Петербурге он такого не видел. Мы не в Петербурге, напоминает себе Мирон и перескакивает через ступеньки. Мамина теплая рука держит его за запястье, и становится спокойно. В другой руке она зажимает платок, в который харкает кровью и остатками легких, но Мирону это знать совсем не обязательно. Они поднимаются на пятый этаж, стучат в синюю железную дверь, и им открывает высокая женщина лет семидесяти с длинными седыми волосами, заплетенными в тугой хвост. — А вот и вы! Я вас с утра дожидаюсь, дорогие, проходите! — Это Зоя Аркадьевна, поздоровайся, Мирон, — доносится до Федорова хриплое, и он с готовностью улыбается, протягивает ладошку и тянет плавное «здрасте». В квартире этой Зои Аркадьевны пахнет супом и котлетами, еще таблетками, а на ковре разлеглись две жирные кошки, и пока мать беседует о чем-то с хозяйкой, пожимая плечами и роняя тяжелую голову на впалую грудь, Мирон трет кошакам спинки, сидя на корточках и приговаривая «хорошие, хорошие, смотри, мам, какие хорошие». — Вы извините, что мы вот так вас потревожили, я же знаю, вы заняты… — Ой, да что вы как неродные-то. Я все понимаю, Леночка, поезжай лечись, а я уж за ним послежу, мне разве трудно. — Да мы просто как снег на голову, да и неизвестно насколько… — Ты не волнуйся, тебе не стоит волноваться, — и после короткого молчания, — диагноз уже поставили? — Рак, скорее всего. Всю жизнь не курила, с курильщиками не общалась, а не помогло, — горько усмехается женщина, вытирая слезы тыльной стороной ладони и поглядывая на Мирона, — я его заберу, как только…сразу заберу. Но вы уж последите за ним? Сейчас каникулы, он вообще у меня послушный мальчик, неконфликтный… — Эх, помню, как еще тебя нянчила. Хабаровск — это, конечно, не Ленинград, но и у нас будет, чем заняться столичному юноше. Мирон оборачивается на слово «Хабаровск» и лучезарно улыбается. — Мам! А почему ты не идешь сюда? — недоумевая, бросает он женщине, жмущейся в коридоре, — смотри, какие тут создания! — мальчик гладит кота по загривку и уже воображает, как будет здорово провести лето в чужом городе. — Мирон, понимаешь, ты останешься с Зоей Аркадьевной, а я… уеду. — Как? Мы не будем жить вместе? — Мирон, маме надо будет уехать, но она тебя заберет. Федоров распахивает свои огромные глаза, трет переносицу, но потом беззаботно пожимает плечами. — Ладно. Мам, все хорошо? — Да, сынок. Все хорошо. И Мирон верит, потому что хочет верить. Потому что он все десять лет жил в неведении существования заболеваний, бедности, смерти, катастроф и прочих бичей человеческих. Из его уст редко вырывалось что-то кроме смеха и вопросов, а в жизни не было места страданиям и душераздирающим воплям. Когда он обнимает мать, прижимаясь к слабой груди, где уже ребра наружу, где метастазы, где опухоль, он не чувствует подвоха в неравномерном сердечном биении. Все хорошо. Женщина улыбается, может быть, в предпоследний раз, поправляет белесую прядь, прилипшую ко лбу, и прощается с сыном. — Пока, пока. Не скучай без меня, — захлопнуть дверь, выползти из подъезда, в аэропорт, а там в иностранную клинику, на операционный стол, и на этой стадии люди выживают, надо жить, надо жить ради Мирона. А потом она заберет его. Всему свое время. — Ну, давай-ка обедать, — дружелюбно приглашает к столу прыткая старушка, когда они с Мироном остаются наедине, — пирожки любишь? — Люблю, — кивает Мирон, закусывая щеку, обдумывая, как развлекать себя без матери. — Вот и будем тебя откармливать, а то уже как доходяга! Мирон снова смеется, идет мыть ручонки в ванную напротив кухни и долго разглядывает себя, стоя напротив зеркала. Ну глаза навыкат, чистые, непонятного цвета, нос большой, в папу, на голове лохмы торчат в разные стороны, волосинки густые, нежный румянец на щеках. «Интересно, а я красивый?» спрашивает себя Мирон, а потом показывает отражению язык, конфузится и бежит к столу, где его ждет обед и хозяйка этого места, слишком статная для своего возраста, с исполосованным морщинами лицом и массивными бордовыми сережками. Пока мальчик ест, женщина рассказывает ему про Хабаровск: историю города и особенности, как тут принято жить, в какое время просыпаться и засыпать, и о том, что здесь все не так просто, как кажется на первый взгляд. Слова эти мимо ушей, до смерти хочется пробежаться самостоятельно по проулкам, лучи солнца лениво гуляют по карнизам и занавескам, на часах половина третьего, и пока Зоя Аркадьевна трет мозолистыми руками посуду, предлагая вместе сходить на экскурсию по городу, Мирон шмыгает в коридор и обувается в свои стоптанные кроссы. — А можно я сам посмотрю, ну пожалуйста! — Ну беги, но к ужину возвращайся. С незнакомцами не разговаривай, — доносится уже в пустоту, потому что Мирон хватает из рюкзака свой навороченный телефон, пару сотен на сладости, рассовывает их по карманам шорт и выскакивает из квартиры. Женщине остается лишь покачать головой и продолжить уборку. *** Вольный воздух Хабаровска обдает Мирона, как только он выныривает из подъезда и вприпрыжку идет к облупленным качелям. Он качается и рассматривает громоздкие для десятилетки здания, а потом бежит в другие дворы, пару раз почти поцеловав носом асфальт. Вот женщины с детскими колясками неспешно гуляют, вот старики с тросточками о чем-то беседуют, вот девочки лет семи играют в куклы, сидя в песочнице, и даже приглашают его, но Мирон хоть и любит водиться с девочками, отказывается. Кажется, только что прошел короткий летний дождь, потому что все в лужах, и в них отражается кипящее солнце и сам Мирон, невысокий и щупленький. В конце концов, он находит какую-то палку и размахивает ей в разные стороны, пинает камушки и гоняет голубей, даже пытается поймать одного белого, но тот ловко выскальзывает и пропадает в полотне ясного неба. Дойдя до какой-то свалки прямо в центре города, Мирон с энтузиазмом рассматривает гору гниющего мусора, вспоминая, что в Петербурге такого точно нет. Тонна выброшенного, утерянного, забытого, ненужного возвышается над ним, и Мирон долго рассматривает сию достопримечательность, раскачиваясь на одной ноге. Уже собираясь уходить, он слышит чье-то пронзительное мяуканье и идет на звук, взбудораженный природным больным любопытством. Среди бутылок и банок, в коробке из-под обуви сидит кот, рыжий, с открытыми, красивыми глазами и рваным ухом, и он, кажется, совсем-совсем голодный. Мирон ойкает, когда кот выпрыгивает из своего скромного домика, хромает, подходит к мальчику, потираясь об его ногу, жалобно мурлыкает и что-то говорит на своем, кошачьем. Федорову становится очень жалко кота, так жалко, что в носу свербит, а в глазах щиплет, и он склоняется над ним, гладит, а после шепчет «никуда не уходи» и бежит в ближайший магазин. С одним единственным желанием «хоть бы кот никуда не ушел» Мирон несется в гастроном на углу, чуть не попав под машину, и сгребает с полок все, что позволяет ему бюджет. Ливерная колбаса, вискасы, рыба — хуй знает, что бедняжка кушает, ну хоть бы что-нибудь да поел. Сдачу Федоров бросает в карман и, снова перебегая в неположенном месте и слыша брань водителей, бежит к той самой мусорке, где его должен ждать новый друг. — А вот и я! — Мирон распаковывает корм, колбасу, раскладывает это все рядом с коробкой и отходит, чтобы не напугать животное, которое с остервенением бросается на подачку. — Ты тут один? Я, брат, тоже один, мама куда-то уехала, а я с бабушкой живу. Хочешь приходить буду? — Мирон садится на какую-то картонку, не заботясь о том, что свалка место не стерильное, — буду тебя подкармливать, будем дружить. Кот ест, и молчание знак согласия, поэтому Мирон улыбается и ждет, ждет, чтобы удостовериться, что его новый знакомый сыт и хоть чуточку счастлив. Федоров уже хочет уйти, как чей-то жуткий, воинственный крик прорезает воздух, и он в ужасе оборачивается, замечая приближающихся к нему пацанов. — Гриша! Гриша, что он тут с тобой делал! — подбегает к коту мальчик лет двенадцати и берет питомца на руки, и животинка тут же трется об его щеку и предательски ластится. У паренька отросшие черные патлы и одет он в грязную клетчатую рубашку, и Мирона бесит, что он пришел и забрал кота, которому и так было комфортно. И ладно бы, бояться нечего, думает Мирон, пока к месту происшествия не приближаются еще два парня. — Что за хуйня тут происходит? — доносится грозное и непривычно матершинное, и Мирон, охваченный смутной тревогой, поднимает глаза на оратора. Перед ним стоит мальчик лет тринадцати, выше и больше Мирона, худощавый и непропорциональный: ноги удлиненные, а туловище неестественно сутулое, он вообще похож на палку, причем очень неказистую. На нем коричневая кожаная куртка, которая ему велика, и это странно, учитывая, что на улице жара и лето, а под ней порванная, растянутая футболка с каким-то необычным принтом. У него хриплый, взрослый голос, а во рту папироска, которую он слюнявит своими тонкими, поджатыми от злости губами. Рыжеватые, отросшие волосы липнут ко лбу, на скуле кровит совсем свеженькая ссадина, а в тяжелых глазах блестит настоящий, прожигающий гнев. За его массивной спиной стоит еще один, тоже высокий, бритоголовый, и они обмениваются взглядами, а потом смотрят на Мирона как на жертву. Тот, что самый главный сует руки в карманы, хрустит шеей, выпячивает вперед грудь, пуская в лицо Мирону едкий и одурелый дым, из-за которого ни вдохнуть, ни выдохнуть. — Ты кто вообще, пидарок? Мирон пытается подняться и мирно обсудить происходящее, но парень со всей силы пинает его под дых и прижимает грязным ботинком к земле, и Федоров корчится от боли, пытаясь выползти из-под подошвы пацана. — Отпусти, отпусти, — шепчет тихо, тараща на гондона глаза, — я ничего плохого не сделал. — Пока не скажешь, что ты делаешь на моем районе, не отпущу. — Я… я тут недавно, я не знал, я… — Ах, значит, у нас новенький на улицах. Ну как тебе мой район? Он умер и разлагается, и я не люблю чужих. — Отпусти, черт, отпусти, пожалуйста… — в глазах мутнеет, ребра болят так, будто бы их раскрошили, а его самого забросили в мясорубку, и Мирон сейчас выглядит как искалеченная куколка, грязная и совсем-совсем сломанная. — Ой, тебе больно? Я так не хотел причинять боль такому миленькому мальчику! — Да брось его, Славян, он, кажется, Гришу покормил, — машет рукой тот, что с котом, и этот Славян опускает свою чертову ногу на землю. — Ладно, живи, но еще раз увижу тебя — отверчу башку, — верзила скалится и на прощание бьет Мирона в зубы и по почкам пару раз, отчего тот загибается, и предательские слезы льются из глаз. Во рту железный привкус крови и, кажется, клык откололся, Мирон не может ни пошевелиться, ни дернуться. Оборванец отступает от тела на три шага, а потом возвращается и шарит по мироновским карманам в поиске денег. — Добро пожаловать к нам, — выплевывает он ядовитое и сует мелочь с телефоном Мирона к себе в карманы, и, сгорбившись и отпустив голову, уходит вместе с друзьями и котом со свалки. Мирон не может даже кричать, а лишь скулить и размазывать по роже слюни и слезы. Он просто лежит на грязной земле и глотает кровь и это, в целом, не страшно. Страшно встретить еще раз этого выблядка. В ушах пульсирует последнее. Добро пожаловать в Хабаровск.