оборванец

Полночь. Бесстыдный, провинциальный город притих, каждый маленький человек заполз в свою маленькую норку, закрыл ставни, запер двери и обернулся надежной, непромокаемой пленкой. Это ежедневное паническое бегство людей, боящихся наступления темноты, такое пошлое и забавное, что хочется блевать. Ваня неторопливо жует хлебный мякиш и запивает его приторным энергетиком. Ему мучительно тяжко, и его буйная голова раскалывается от недостатка сна и переизбытка кофеина. На улице хлещет дождь, и в ушах отдают удары сердца и унылый звук капель, бьющих по каменной крыше подземелья. Напротив него, на самодельной койке, сооруженной из старого, порванного матраса и ненужных вещей, лежит Слава в дикой, вывернутой позе. Он глухо стонет, то и дело вздрагивает, и Ваня мог бы это наблюдать, если бы в подвале не было так невыносимо темно. Светло, конечно, может поднести к лицу Карелина зажигалку, позволить лучику света сыграть на скулах и сомкнутых веках, но будить Славу как-то жестоко, да и незачем. В их скромном жилище пахнет подгнившим деревом, табаком и жженой бумагой, а из щелей капает дождевая вода, и затыкать эти пробоины нет никаких сил. Ваня щурится, надеясь увидеть хоть очертания катакомб, но бескрайний мрак плещется вокруг него, заполняя собой пространство. — Вань, ты спишь? — доносится сиплое Славино, — иди ко мне. Светло послушно поднимается, кладет хлеб на банку, и на ощупь крадется к матрасу и развалившемуся Карелину. Он с удивлением замечает, что Слава раздет, то есть не полностью, но привычной куртки и стертых джинсов на нем нет. Ваня садится на середину постели и, зевая, косится на слабую тень друга. — Ты чего домой не пошел? — Слава знает, что Ваня собирался ночевать сегодня у себя, а не в их пацанской каморке, поэтому закономерно удивляется присутствию товарища в их убогом, персональном концлагере. — Мать опять напилась и дверь не открыла. — Ясно. Как и вчера. Ваня пожимает плечами и трет виски. — Ты нахуя тому пацану моську поправил? — Нужен повод? Да, блять, нужен повод, чтобы кромсать ни в чем не повинные лица в кровавые клочья, но только не здесь. Здесь — на проклятой обочине мира — ты пытаешься прожить так, как можешь, как получается, потому что беспомощен и ограничен. — Видимо, нужен, иначе ты бы так не изводился. — Мы ширяемся и разрушаем мир, ты думаешь меня волнует кто-то кроме себя? Ваня устремляет отрешенный, судорожный взгляд на Карелина, потом усмехается и кусает себя за губу. Они сидят молча пару минут, слушая ливень, отбивающий по кровле, вопль мигалок скорой помощи или полиции, чей-то полупьяный ор, и внутри каждого распускается необузданная, такая детская ненависть к миру, кровожадная обида и желание проклинать, бунтовать и протестовать. Дыра, которую должны были в свое время заполнять ребячество и смех, залита болью и презрением, и теперь нужны те, кто готовы поплатиться за это. Холодная рука Вани плавно ложится на оголенную ногу Славы. — Почему все так, а, Слав? Ответа нет. — Давай спать, слушай. Ваня охает, соскальзывает и ложится на колени к Славе, прижимаясь щекой к костям. Коленные чашечки вечно разбиты, покрыты фиолетовыми синяками и коричневыми царапинами. Ребята всегда спят вместе, закидывая друг на друга конечности, потому что на холодных камнях спать нельзя, а койка одна, и та узкая и одноместная. Да и теплее так, вместе. Слава даже не дергается, наоборот, ложится поудобнее, накрывает Светло своей курткой. — Хочется проснуться где-нибудь в Амстердаме или Берлине. Но мы в загробном Хабаровске, здесь не просыпаются и не живут. Ваня уже не слышит. Они подчинены законам этого места. Через десять минут все стихает. *** — Теперь я точно не красивый, — вздыхает Мирон, рассматривая свое отражение в зеркальной поверхности. Зуб сколот, челюсть болит, губы разнесло, в глазу лопнул капилляр, и если улыбнуться — то лучше вообще не улыбаться. В глотке застряла непрожеванная обида, прогорклая и до одури абсурдная. Его втоптали в грязь, как несчастный окурок, тот самый, фильтр которого жевал ебучий пацан в коричневой курточке. За что. Он ведь не сделал ничего гадкого или плохого. Его ударили просто так? Ведь это же, ну, неправильно? Разве так можно? После той злополучной встречи с местной рванью прошло около недели, и все бы осталось в прошлом, если бы жуткая ухмылка и сгорбленная спина не мерещились теперь и не визуализировались перед носом. Жестокий парень снится Мирону каждую ночь, и каждый раз он как-то издевается над ребенком, и от каждого такого кошмара Мирон просыпается вспотевшим и в немой истерике. Закусывает уголок подушки, обнимает себя за худые плечи, чтобы не взвыть от ужаса и не разбудить бабушку в соседней комнате. Парень во сне мучает Мирона, кусает за шею, тушит о детское тело папиросу, ставит на колени, вонзает иглы и ножики, заламывает запястья, и повсюду сверкает эта чертова, чертова улыбка и грязные, грязные как Хабаровское небо, глаза. Тогда, пролежав на выжженной земле час, порядком налюбовавшись внутренней стороной век, Мирон был найден и поставлен на ноги неизвестным мужчиной, который шел выбрасывать бутылку из-под коньяка. — Эй, ты, что тут делаешь? — грозный, крупный, забитый татуировками, в серой футболке и джинсовых, рваных шортах, вероятнее всего, еврей на удивление не брезгливо дотрагивается до плеча Федорова и тормошит его, — живой вообще? Мирон пытается двинуть разбитыми губами и подать признак жизни, но выходит смазано, неловко и отдается болью, однако мужчине этого достаточно. Он подхватывает ребенка на руки и несет к своей машине, которая стоит у обочины. — Пей, — подносит ко рту бутылку минералки, и Мирон глотает воду с кровью, откидываясь на кожаное сидение, — тебя, может, в больницу? Ты из этих, оборванцев местных? Хотя одет вроде бы прилично. Федоров точно не был приспособлен к таким экстремальным ситуациям, поэтому до сих пор туго соображает. Дыхание неровное, сбивчивое, голова все еще кружится, а в боку больно и ноет. Если бы рядом была мама, он бы точно заплакал, подавленный и оскорбленный, но перед взрослым мужчиной позволить себе не может. Мирон боковым взглядом смотрит на нежданного спасителя, который роется в бардачке, видимо, ищет пластырь или еще что-нибудь на этот случай. — С-спасибо вам большое, но я, пожалуй, пойду, — Мирон пытается вылезти из кабины, но чувствует себя очень слабым. — Да куда ты пойдешь? Сейчас в поликлинику поедем. — Н-нет, не надо, все в норме, мне домой надо, бабушка ждет. — Как зовут-то, приятель? — Мирон. — А я Дима, вот и познакомились. Ну, рассказывай, Мирон, что с тобой стряслось. Вкратце, Федоров описывает события, едва сдерживая приступы боли и нехватки воздуха, и Дима внимательно слушает его, то и дело покачивая головой и хмурясь. — Они все мрази, ребята эти. Беспризорники и торчки. Тот, что длинный, сирота, а у остальных вроде и семьи есть. Оккупировали пару мест, сидят там целыми днями, то ли колются, то ли пьют. Свалка эта, кладбище, площадь Ленина, стройки, бараки — все их. Говорят, в подземелье, что под школой старой, уже разрушенной, ночуют. Ты осторожнее будь, мальчишек-то у нас много тут, но есть самые отборные экземпляры. Мирон кивает и постепенно приходит в себя, а Дима тем временем решает довезти ребенка до дома. Через пятнадцать минут серый Форд уже подъезжает к дому номер 45, и Мирон спешно оттирает с себя кровь платком, любезно предоставленным Хинтером. — Ну, пока, Мирон, Зое Аркадьевне твоей привет, — смеется Дима, и Мирон обещает себе сделать все, чтобы бабушка не узнала о случившемся, — теперь и у тебя есть в Хабаровске друг.

***

Не только друг, но и враг. Мирон панически боится встретить того гондона еще раз. Бабушка сослепу так тогда и не заметила ссадины и окровавленную футболку, которую Мирон потом свернул в комок и забросил куда подальше. Однако даже она заметила некоторые изменения в поведении названого внука. Он стал часто оглядываться, вздрагивать от каждого шороха, даже когда они были дома вдвоем. По утрам он вставал разбитым, будто не спал всю ночь, но Зоя Аркадьевна списала все на то, что он скучает по матери. Она, кстати, звонила очень редко, потому что это невъебенно дорого, а беседовать по скайпу было невозможно — смартфон свой Федоров, как известно, просрал. — Пойдешь со мной на рынок, Мирка? Свининки свежей купим, курочки. Я тебе потом супчик сварю по маминому рецепту. Мирон откладывает томик Жюля Верна и косится на женщину. С одной стороны, герои в книге почти добрались до недр земли, и ему любопытно, что будет дальше, с другой — сегодня очень приятная, пасмурная суббота, и Хабаровск сейчас чем-то похож на родной Питер. — Пойдем, — после минутного раздумья соглашается Мирон. Сидеть вечно за книгой хорошо, но пройтись тоже будет кстати. Они идут за руку, и бабушка что-то рассказывает про величественный Амур, который сейчас так загрязнен, что плавать и ловить рыбу там не рекомендуется. Дойдя до рынка, Мирон вырывается из крепкой хватки бабушки и, уверяя её, что не потеряется, бежит самостоятельно рассматривать прилавки. — Чтобы через пять минут у мясного отдела был! — Ага! Что и говорить, а рынок тут богат и разнообразен. Овощи, фрукты, даже одежда и телефоны сомнительных производителей — все есть. Пару раз Мирон врезается в пузатых дядек кавказского вида, угрюмых теток с обветренном лицом, и все его грубо прогоняют, хоть он и извиняется за детсткую неловкость. Потом бабушка объяснит, что связано это с тем, что на рынке огромное количество воров, мелких и крупных, а полиции более чем поебать, но это будет лишь потом. Сейчас он наблюдает только агрессию и раздражение, и ему даже чуть не отвешивают подзатыльник, но он успевает прошмыгнуть в мясной отдел. — О, Мирон, стой здесь пока мне мясо взвешивают. Бабушка тут же ставит Мирона по стойке смирно возле своей юбки, и слышны только цены за килограмм и типичная рыночная брань. — Так, а вот эта полутушка сколько стоит? — интересуется Зоя Аркадьевна, и Мирон мысленно молится, чтобы она наконец купила хоть что-нибудь, а не мучила продавца. Проходит пять минут, семь, десять, а прыткая старушка все еще торгуется, стараясь взять кусок как можно более дешево. — А ВОТ И ПРОПАЖА НАШЛАСЬ! — раздается отвратительно-визжащее, и Мирон вертит головой, чтобы понять, в чем причина воплей, — ПРЯМ С ПРИЛАВКА ГОВЯЖЬИ КОСТОЧКИ СТАЩИЛ. — Заткнись, дура, не голоси. — Я ТЕБЕ СЕЙЧАС ДАМ ДУРУ, СЕЙЧАС ПОЛИЦИЮ ПОЗОВУ И ПОСМОТРИМ, КТО ИЗ НАС УМНЕЕ! У какой-то очередной мясной лавки переполох, и Мирон тихонько подкрадывается к месту происшествия, пока бабушка возится с авоськами. — Что случилось, женщина? — ДА ВОТ, ОБОРВАНЕЦ, БАНДИТ УКРАЛ КУСОК МЯСА ПРЯМО ИЗ-ПОД НОСА! — Так, тише, разберемся. Женщина, сама похожая на свиную, стухшую голову, с жирными, маслянистыми губами и лоснящимися волосами орет так, будто ее пырнули ножом, и Мирон даже хихикает в кулак с ее перекошенной рожи. Охранник пишет что-то в блокнот, а дамочка продолжает вопить и тыкать в кого-то пальцем, но Мирон не видит из-за спин людей. — Я, ЗНАЧИТСЯ, МИРНАЯ ЖЕНЩИНА, СТОЮ ТУТ ДНЯМИ, РАБОТАЮ, А ЭТОТ ТУНЕЯДЕЦ БУДЕТ ХЛЕБ МОЙ НАСУЩНЫЙ ОТБИРАТЬ? — Ты жалкая мещанка, вонючая и мерзкая, — слышится до боли знакомая интонация, и Мирон встает на какой-то помост и на носочки, чтобы убедиться в предположении. — ОН МЕНЯ ЕЩЕ ОСКОРБЛЯТЬ БУДЕТ, ВЕДИТЕ ЕГО В УЧАСТОК! — Так, тише, тише, разберемся. Ну конечно. В середине искусственного круга из неравнодушных зевак стоит тот самый парень в курточке, что неделю назад чмокнул Мирона в лицо своим ботинком, стоит и странно держится за грудь. Мирон в панике хочет вернуться к бабушке, но любопытство держит его прикованным к зрелищу. Охраннику явно не вперлось тащиться куда-то с пацаном в какое-то там отделение, поэтому он пытается утихомирить даму так, и если бы Слава извинился, а не выебывался, все можно было бы разрулить по-тихому. Но он стоит, презрительным взглядом рассматривая толпу, и ухмыляется, также как и тогда. Секунда, и он замечает Мирона в толпе, щурится и машет ему рукой. Мирон чертыхается и прячется за широкую спину какого-то мужчины, в то время как заварушка набирает обороты. — Забери ты свое мясо, не подавись только, — ржет Слава, и у Мирона от этого смеха холодок по коже. — Вы его обыщите, может, он еще что стянул! — подсказывает кто-то из толпы. Охранник кивает и приближается к Славе. — Руки за спину. — Ой, пошел нахуй. Но нахуй охранник не идет, а шарит по Славиным карманам. — В куртке что? — Не твое дело. — Открывай, пока мы тебя не повязали. Ты у нас в колонию поедешь, понял? Слава нехотя расстегивает курточку, и из-за пазухи выглядывает мокренький нос щенка, худющего, с торчащими ребрами и плешинами по всей серенькой шерсти. У него нет одного глаза, а второй слезится, и он так вжимается в Славу, что Мирона простреливает жалость и природное сочувствие. — Не покормлю я тебя сегодня, друг! — смеется Слава, треплет животное по морде, и бродяга еле слышно воет. Люди молчат, а потом охают, напряженно кряхтят, шепчут что-то друг другу и расходятся по местам. Охранник и даже тетка с прилавка тоже, будто пристыженные, забывают о существовании беспризорника. Щенок, похожий скорее на волчонка, лижет пахнущие говядиной ладони Славы, просяще смотрит, но Карелин извиняюще гладит его за ухом, прижимает к себе, застегивает куртку и со всех ног несется к выходу. — Мирон! Куда пропал, пойдем, — зовет подоспевшая бабушка, засовывая в авоську кусок отличнейшей вырезки, и хватает Мирона за вспотевшую ладонь, — смотри, что мы сегодня приготовим! Мирон смотрит на сочащийся кровью кусок мяса в пакете, потом на удаляющего подростка, и сглатывает, вспоминая две пары голодных глаз, которые только что наблюдал. По правде говоря, Мирон ненавидит того парня, но если бы у него была возможность — он бы отдал ему этот кусок.