special

Чимин чувствует его как никого и никогда – кожей; тихими выдохами в макушку, короткими поцелуями, спускающимися по позвоночнику; касаниями пальцев, будоражащими миллионы нервных окончаний, заставляющих забыть о мире, существующем за пределами их «не вместе». Чимин не то чтобы не пытается, но по результатам проигрывает свою войну совершенно бестолково: страдает тахикардией отнюдь не из-за кофе, наслаждается жёсткими выжженными волосами в своей ладони, упивается концентрированной выдержанной болью, когда они – особенно близко, а прикосновения – до тошноты нежные, отравляющие. Он хочет ненавидеть их, быть сильнее растущих чувств и накрывающих гормонов (словно они какие-то зелёные подростки), но такие дела: сопротивляться Намджуну – словно убивать самого себя. Больнее, чем могло бы показаться. И Чимин не находит в себе сил на эту борьбу: мягко прогибается в спине, уходит на холодный отливающий серебром атлас постельного белья, шипит сквозь зубы, но крепко цепляется за широкие плечи; Чимин прогибается в самом своём существовании – в который раз. Ловит полные губы и тянет на себя чуть сильнее, кусает агрессивней, оставляет на коже следы от зубов; Чимин падает в эмоции – вновь без страховки; путается в громком дыхании и коротких низких стонах, разбавляющих застоявшуюся тишину серой унылой однушки. Чимин злится – жёстко засасывает бледную кожу Намджуна у самого основания шеи и проводит пальцем по медленно наливающемуся синяку. Чимин не умеет любить, Ни самого себя, ни других людей, – он умеет только присваивать. Растворяться, въедаться в кровь – так, чтобы искры из глаз, подрагивающие руки и чувство вины где-то на задворках. Чимин не знает ничего о любви, – ассоциирует себя с этой пустой холодной квартирой, видит своё отражение в скучных лишённых красок стенах. Но с Намджуном ему нравится, Притворяться кем-то значимым, нравится притворяться любимым. И тогда Чимин поддаётся вперёд, мажет горящими губами по скулам, тянется к шее и, теряя чёткость зрения под пеленой солёных слёз, слегка сдавливает чужое горло рукой, – чувствует обиду, он чувствует себя обманутым. Даже если Намджун никогда не говорит о любви, Чимин хочет владеть им безраздельно, хочет всегда видеть рядом – зимой или летом, в хорошем настроении или в подавленном состоянии, пьяного в хлам или часами пропадающего за своей работой, но, чёрт побери, рядом. Чимин хочет, чтобы все вокруг знали, что Намджун – его, хотя, едва ли это так. Чимин в своей жизни может лишь присваивать, но Намджуна – не выходит никогда. Потому что Намджун – ничей, он и себе-то принадлежит навряд ли; живёт в своём собственном измерении: читает странные заумные книги, слушает мягкий джаз вперемешку с агрессивным хип-хопом, любит свою работу и терпеть не может аэропорты, извечно забитые людьми – куда-то спешащими и опаздывающими, напряжёнными, переживающими. Намджуна их эмоции душат, как собаку душит крепко стянутый кожаный ошейник – не вдохнуть, не выдохнуть, не сделать и шага в сторону. И никакой тут несчастной любви, предательства друзей, плохих родителей, Намджун – просто такой. В один из дождливых вечеров они запираются у Чимина дома, пьют пиво («знаешь, не понимаю я ваше соджу»), смотрят какие-то сериалы по кабельному, много разговаривают; Намджун доходчиво объясняет, что «абсолютно ничего, никакой ёбаной трагедии», обворожительно улыбается и просит при желании спасать больных деток и бездомных животных, не его. Его спасать не надо. Чимин верит, – кусает губы и, убрав с коленей тарелку с адски пересоленными снеками, виснет на Намджуне, просто потому что может – крепко обнимает руками за шею, лениво водит носом по тёплой коже у ключиц, дышит через раз. Чимин досчитывает до шестнадцати, когда Намджун отстраняет его от себя и одним взглядом спрашивает, «какого дьявола ты опять расклеился?». Ответить ничего, и Чимин качает головой: ничего он не расклеивается, он уже скучает. Готовит себя к следующей вечности без Намджуна: к пустым вечерам, к картонной еде из ближайшей забегаловки и третьесортным ток-шоу, засоряющим эфир. Чимин на самом деле не хочет быть настолько очевидным, переживает, что Намджун узнает, как много он для него значит и просто сбежит (поступит так, как поступает всегда). От того только страшней, когда он смотрит так, будто всё уже понимает – хмыкает еле слышно и, запустив ладонь в волосы Чимина, притягивает его обратно в свои объятия. Говорит тихо, очень серьёзно. - Прекрати смотреть на меня так, словно я самый замечательный человек на Земле. Это нихуя не так, и ты об этом знаешь. Намджун часто об этом напоминает, тормошит, тыкает в самые больные места, не даёт свалиться в грёбаный мир фантазий и идеальных людей. - Не придумывай того, чего нет, - повторяет чётко, куда громче. Намджун ничего не обещает, – быть вместе, любить до гроба или просто вспоминать иногда; не обещает даже вернуться и каждый раз прощается, как в последний. Несколько сезонов назад это совсем не пугает, они знакомятся случайно и как-то нелепо – в последнюю пятницу месяца в забитом баре, и Чимин видит высокого стильно одетого парня с бутылкой пива в руках и отвратительным корейским. Он не кричит, не машет руками, только терпеливо пытается объяснить что-то пьяному вдрабаган корейцу. Мужчина, очевидно, принимает парня за своего «лоботряса-сына» и никак не отпускает из жёсткой хватки, считая, что сейчас самое лучшее время учить отпрыска уму разуму. Чимин прячет усмешку за бокалом пива, но спустя пару минут всё же вмешивается в ситуацию – буквально выдирает чужую руку из хватки мужчины, на ломаном английском говорит парню, что разговаривать тут бессмысленно, проще поменять бар, – так всё начинается. Чимин не знает Намджуна – в этом проблема. Чимин не представляет, насколько вирусным и влюбляющим в себя он может быть; соглашается просто со скуки, съедающей, абсолютной, – «показать здесь всё», рассказать о Корее немного больше стандартных путеводителей, потому что «я здесь по работе, но, ты знаешь, я жил в Сеуле до четырёх лет» и «нет, абсолютно ничего не помню». Только Намджун по природе своей завораживает, и с течением времени, когда «показать здесь всё» оборачивается проведёнными вместе днями и чистыми эмоциями, когда перерастает в почти детское «хочу тебя рядом», Чимин оказывается единственной активной стороной. Желая сохранить остатки гордости, он упрямо молчит, считает себя совершенно заурядным и по привычке игнорирует поступающие в его адрес комплименты: например, о том, что за прошедший с Намджуном год его английский становится почти идеальным, тогда как корейский Намджуна всё ещё оставляет желать лучшего, или о том, что он обладает поистине нереальной пластичностью и прекрасно танцует, намного лучше, чем большинство знакомых Намджуна в обеих странах. Намджун говорит такие вещи спокойно – без неловкости, влитых в себя горячительных напитков или скрытых намёков, говорит, просто потому что хочет сказать. Чимин пропускает это мимо ушей, списывает всё на дежурную американскую вежливость и планомерно продолжает топить себя в ощущении собственной никчёмности. Чимин даже не летает – ползает очень низко, ему всего 23, и он не стремится никуда выше должности старшего продавца в круглосуточном магазинчике недалеко от дома. Да и не сказать, что к ней стремится. Чимин красит всё вокруг в один цвет, словно жизнь сплошное серое полотно, и он не уверен, что сможет уцепиться за него после очередного прощания, – теряя Намджуна, в этот раз, может быть, навсегда. - Чёртовы дожди, - выдыхает Намджун, делает затяжку и прикрывает глаза, - если мой рейс задержат, опять опоздаю на собрание. Сигаретный дым неприятно щекочет ноздри, и Чимин тянется к бежевой просторной (не своей) футболке, свисающей с края письменного стола. Не от смущения или стыда – несколько мгновений без ощущения горячих рук на своём теле, и он вновь – очень маленький и глупый, неосмотрительно сбитый и затонувший под большим и красивым кораблём «Ким Намджун». Потому что Чимин знает дальнейший сценарий без преувеличений на-и-зусть, и тогда – в небольшой квартирке старой многоэтажки особенно холодно, из-за хлипких оконных ставней, барахлящей системы отопления, из-за атмосферы – всего сразу. Если бы у него было достаточно мужества, Чимин предпочёл бы ненавидеть длинные пальцы, скользящие по его обнажённой спине, пересчитывающие каждый выпирающий позвонок, посылающие неконтролируемую дрожь по телу. Но ненавидеть что-то связанное с Намджуном Чимин не может по определению и вновь захлёбывается собственными эмоциями. Поворачивает голову и, когда мягкие губы обжигают плечо, вдыхает, пропуская через себя тяжёлый, пропитанный крепкими сигаретами воздух. Чимину хочется остаться в этом моменте, но ещё больше – позорно разреветься и наорать так, чтобы потом было больно разговаривать; хочется ударить по рукам, касающимся так, будто Чимин что-то значит в его жизни; хочется свернуться клубочком под боком и чувствовать себя в безопасности. Но Чимин только кашляет от дыма и давит из себя: - Домой? Плотная ткань футболки совсем не греет, падает с плеч, но доходит до середины бедра и дарит ощущение собственного тела – смотри, ты есть. Нахуй страдания, - Чимин повторяет это по несколько раз за день. Не работает. Он уже всерьёз подумывает набить тупое тату, словно оно спасёт от медленно разлагающегося сердца и повышенной кислотности мыслей, разъедающих внутренности, - нахуй эти ёбаные страдания. - Домой. Намджун отвечает тихо, и Чимин кусает губу, кивая головой. Всё верно: один из них всегда возвращается «домой», а второй – остаётся в молчаливом ожидании моментов, которые обязательно подарят счастье и надежду, а потом также бесцеремонно и очень грубо их отберут. Экран чужого мобильного загорается напоминанием о регистрации на рейс, начинающейся в 8:20, и 5:21 кажется идеальным временем. Очень удобным. Намджун всегда поступает так – не оставляет им времени на выяснение отношений, скандалы и долгие прощания; для себя он всё давно решил, он и без лишних драм знает, где самые красивые рассветы и с кем он хочет их встречать, знает, с кем хочется жить, сутками напролёт питаться фисташковым мороженным и дурацкой колой, пропадать в небольших книжных, листая манхву и книги по физиогномике, в которых он, разве что, только название глав и способен прочесть; знает, когда ему нужно расстаться с человеком (на следующий месяц или на всю жизнь), и он делает это быстро и крайне болезненно – словно зубной врач, без обезболивания дёргающий давно сгнивший зуб. Чимин, напротив, не знает ничего – вернётся ли однажды Намджун, или решит оставить незначительного странного Пак Чимина в своём прошлом, тщательно спрятав его в чертогах разума. Не знает, есть ли у него ещё такие Пак Чимины и много ли их – голодных до ласки, влюблённых по уши, совершенно бестолковых. Не знает, есть ли у них с Намджуном ещё что-то, помимо украденных дней и ночей, разделённых на двоих, а спрашивать – Чимин боится. Больше всего боится услышать ответ – не тот, который хочет услышать, и потерять уже навсегда, без возможных «если». Намджун знает многое на самом деле. Он настолько уникальный, разносторонний и талантливый, что Чимину иногда больно на него просто смотреть. Он знает даже о том, о чём так боится спрашивать Чимин. Хмурится, смотря на моментально спрятавшегося в свою ракушку Чимина, и спрашивает, всё ли у него в порядке. Чимин как обычно врёт. Намджун это видит, но кивает и натягивает на себя рубашку, – он позволяет Чимину врать сколько угодно. Он, вообще, не считает нужным лезть в чужие души и устраивать в них удобные одному ему перестановки. Намджун высокооплачиваемую работу терять не хочет, но и Чимина – пока не собирается тоже. Молчит и ждёт до последнего; тот в процессе его сборов стремительно сереет, играет желваками и, кажется, не знает, куда себя деть, но молчит столь же упрямо. Намджун, по-честному, не хочет быть чьим-то спасением, душевными разговорами глубокой ночью и родными объятиями, быть единственной любовью и светом в окошке, – он не хочет становиться чьей-то зависимостью и одержимостью. Намджун это сентиментальное дерьмо на дух не переносит. Но он всегда возвращается. Просит не привыкать к нему, не идеализировать и начать, наконец, жить, просит найти себе хорошего человека и попробовать построить нормальные отношения, но каждый раз, возвращаясь, первым делом звонит Чимину. Убедиться, что он начал новую жизнь без него. Услышать знакомый голос – сиплый от переполняющих эмоций; узнать, что Чимин по-прежнему едва ли себя знает, путает любовь и желание обладать, и Намджун по-прежнему может оставаться рядом. Скармливать ему понемногу правды за раз, не прекращать делать комплименты и медленно пробуждать в нём жизнь. Преуспеть настолько, чтобы однажды у Чимина оказалось достаточно сил выбраться из своей липкой пепельно-серой обыденности и открыться миру. Преуспеть настолько, чтобы однажды Чимин мог просто не ответить на его звонок. Потому что Чимин – замечательный: излишне закрытый, но по-детски трогательный в своих эмоциях, и при этом невероятно требовательный, поглощающий в постели. Чимин – немного поломанный, но это не то, что нельзя исправить. А Намджун – всё также (и через десять лет) ничей, вольная птица, открытый разум, своя голова на плечах. Просто такой, без обид. Он и себе-то принадлежит навряд ли.