special

Для протокола: Чимин – трезвый; трясёт ноющей кистью, с лёгким хрустом уводит правое плечо и кончиком языка слизывает кровь с разбитой губы. Самый уголок справа жжётся, Чимин ощущает во рту яркий металлический привкус, думает, какая же Намджун тварь. Точнее, какой тварью он, блядь, стал. И у Чимина руки чешутся, как хочется размазать красивое личико его очередного хуесоса прямо по мягкой коже этих, можно поспорить, охеренно-дорогих диванчиков вип-зоны. Даже если брендовый мальчик рядом ни в чём не виноват, Чимину хочется выбить из него всё дерьмо, словно от этого кому-то станет легче (нет), словно это вернёт хотя бы одного из них к началу (нет). - Чимин-а, прекрати уже, - голос Намджуна хриплый, густой, с упрёком, проходится по оголённым нервам, играясь, сужает восприятие мира до минимума, и от этого – стаи мурашек по коже. После всего, чёрт побери, Чимин по-прежнему плавится от его грёбаного голоса. Просто ёбаная несправедливость – вот как можно охарактеризовать всю жизнь Пак Чимина. Он встряхивает головой, зло стреляет взглядом, Намджун – само спокойствие в щегольском пиджаке стоимостью в несколько семестров обучения в лучшем университете, – приподнимает бровь и, затянувшись, выдыхает плотный дым в рот смазливому мальчишке, сидящему по правую сторону. Издевается. Мальчик лениво улыбается, ловит дым приоткрытым ртом и втягивает в себя, не отрывая от Намджуна искрящегося взгляда; ладони Чимина вновь сжимаются в кулаки. Это выглядит слишком: совершенно по-блядски и вместе с тем несправедливо, насколько красиво. И тогда у Чимина – ток по позвоночнику и невидимые коготки, скребущие изнутри, мягко цепляющие и пускающие кровь; ему смотреть на это – где-то между «больно», «обидно» и «мерзко», помноженных на десять и возведённых в квадрате, но такого слова ещё не придумали, и Чимин закрывает глаза, чувствует желчь, подступающую к горлу. - Намджун, - зовёт очень тихо. У него ноет челюсть с правой стороны, но это – сущий пустяк, потому что по-настоящему беспокойно от очень тяжёлой многотонной ярости, заполняющей грудь, перекрывающей кислород и настолько осязаемой, что, кажется, к ней можно даже прикоснуться, проследить, как она поднимается по венам. Чимину, блядь, плохо. А Намджун, сука... Он отказывается от «них». Отказывается от Чимина. - Джун, а это кто? «Тот, кто сделает всем одолжение и закончит твоё бессмысленное существование», - хочет ответить Чимин этой говорящей кукле, обратившей на него своё внимание. «Кукла» растягивает губы в слабой улыбке, часто-часто моргает и манерно путает длинные пальцы в своих светлых выжженных волосах. По крайней мере, они должны выглядеть убитыми и напоминать солому, разве нет? Хуй там. Чимин ненавидит сравнивать себя с другими людьми, потому что это, как минимум, тупо, и, вообще, он с детских лет знаком с понятием индивидуальности, но там, где на горизонте появляется Намджун, мозг – отключается, и это Чимин ненавидит тоже. Он проходится взглядом по лёгкой явно дорогостоящей рубашке «диванного мальчика», спускается вниз до плотно облегающих бёдра брюк, подчёркивающих хорошую фигуру и длинные ноги, отмечает шёлковый платок, завязанный на шее, и серьгу в виде сердца, свисающую чуть ниже мочки уха. Этот мальчик выглядит, что скрывать, охуенно – намного лучше, чем все предыдущие. И Чимин понимает, что таким ему не быть никогда – вызывающе-дорогим, с сексуальной хрипотцой в голосе, идеальной словно светящейся изнутри кожей, томным взглядом и свободно болтающимися на запястье Ролекс. Вероятно, он может не беспокоиться о стипендии в университете, может круглосуточно сосать член Намджуна, кормить его деликатесами и одним звонком обеспечить постоянную ротацию его альбома по всем радиостанциям страны. И, действительно, куда уж тут едва сводящему концы с концами Чимину, пропадающему между учёбой и подработками, единственному здесь влюблённому абсолютно, задыхающемуся под пластом своих чувств? - Ты должен прекратить избивать людей, Чимин-а, иначе у нас будут проблемы, - мягко произносит Намджун, игнорируя прозвучавший ранее вопрос. На соседнем диванчике, уткнувшись лицом в гору подушек, тихо болезненно стонут, и, судя по крайне брезгливой реакции на эти звуки, мужчина, пятью минутами ранее являющийся телохранителем «диванного мальчика», уже безработный. И дело не в том, что этот чувак в костюме за несколько тысяч баксов плох. Он даже успел неслабо проехаться по чиминовому лицу, прежде чем тот нокаутировал его на эти долбаные подушки. Просто у Чимина – большой опыт. Ким Намджун весь – его огромный ёбаный опыт, выкручивающий его, выворачивающий наизнанку, раскладывающий на атомы и медленно разрушающий. Он держит в руках бокал, но он трезв. Чимин видит это по глазам, тёмным и цепким; злым – потому что Чимин опять здесь, потому что он такой упрямый и теперь совершенно неуправляемый. А Чимин не может иначе. У него гипертрофированное чувство собственничества, и ревность орёт пожарной сигнализацией в голове, – даже такого Намджуна хочется выкрасть и спрятать, скрыть, – от касающихся рук, липких взглядов, от растущей популярности и стремительно меняющихся ценностей. Чимин смотрит на Намджуна; видит, как его самый талантливый на свете человек, тратящий последние деньги на музыкальное оборудование и напрашивающийся к нему домой из-за постоянных ссор с родителями, однажды сворачивает не туда, и с тех самых пор – их мир рушится. Видит, как самый родной и близкий человек, с которым они прожили несколько лет в небольшой съёмной квартире на самой окраине города, становится одним из тех, кого всегда презирал, и пафосно называет это профессиональным ростом. В то время как Чимин считает это личностным разложением. Начинается всё слишком хорошо (в лучших традициях ёбаных мелодрам, разбивающих нежные сердца): с нового агента, обещающего продвигать музыку Намджуна, с огромных перспектив и обещаний ни в коем случае не затрагивать личную жизнь в угоду пузатым кошелькам. Начинается всё со слепой веры и тех самых больших истинных чувств, не оставляющих сомнений в том, что они – вдвоём, – справятся с чем угодно. Тогда Чимин думает, что Намджун – его несокрушимая стена; человек с устоявшейся психикой, сформировавшимися убеждениями и очень близкими взглядами на жизнь; не идеальный, но его – на двести процентов из ста, человек, с которым, как бы тяжело не было, он навсегда. Чимин уверен в нём больше, чем в ком-либо ещё, и от того особенно странно и до ломящих костей больно наблюдать как его ось, Намджуна, кроят под себя. Выравнивают, подбивают, как угодно другим, красят, одевают, меняют – делают из него первоклассный продукт, и постепенно Чимин теряет за этим своего талантливого родного человечка. Остаётся одна проработанная оболочка. И Чимину, наверное, давно стоило разочароваться, неделю (или месяц) поплакать и забыть. Но вот какая штука: Чимин любит. И это перекрывает абсолютно всё. Все попытки отвлечься от происходящего в жизни Намджуна, все попытки «выселить» его из своей головы, заменить чередой новых знакомств и новыми интересными хобби – всё это не работает, потому что любовь, живущая в Чимине, оказывается сильнее. И он здорово пугает своих университетских друзей, когда в один из дней за обедом, осознав это, начинает смеяться и плакать одновременно. Его любовь – бронебойная тварь, не убиваемая. Он смотрит на ладонь Намджуна, сжимающую чужое колено, на его длинные пальцы, увешанные тяжёлыми кольцами, представляет их вместе – таких совершенных, красивых, и становится очень холодно и пусто; Чимин уговаривает себя поверить в жизнь без Намджуна, перестать унижаться, поднимается к его глазам – в них нет раскаяния, в них нет любви, они такие же пустые. Но Чимин – непрошибаемый тупица, привыкший к диснеевским хэппи-эндам, – хочет дать им ещё один шанс, передать Намджуну руль в самый последний раз, позволить спасти их от крушения или на полной скорости вылететь с дороги в обрыв. И вот он: вновь топчет свою гордость, по-прежнему верит в Намджуна и оставляет конечный выбор за ним. Чимин находит в себе силы, оправдания, веру, – он не перестаёт бороться за «них». Даже если усталость накрывает с головой и хочется спрятаться от всего мира, – Чимин воспитывает себя, он не сбегает. Даже если в действительности он совсем не боец, закалённый судьбой, медленно он становится таковым. Чимин – домашний, ласковый, избегающий конфликтов, – учится выживать. Понимает, что он, большую часть жизни занимающийся боевыми искусствами, до этого времени никогда не сражался по-настоящему, ведь за него всегда было кому постоять – словесно и физически. И, теряя однажды Намджуна, он теряет самого себя, становится более резким, нахальным, озлобленным; уже не противится, когда всю его сущность снова и снова пропускают через мясорубку «чувств, которые прошли»; не издаёт ни звука, когда человек, держащий в руках его сердце, растирает его в пыль и, словно прах, развевает по ветру. Чимин только крепче сжимает зубы, в заброшенных переулках по крупицам собирает себя обратно и, сам того не замечая, подстраивается под новую более агрессивную линию поведения. И каждый раз, когда он пытается задушить взращенные чувства, отравить их, выжечь, – ранит себя лишь сильнее, часть за частью хоронит свою жизнь под холодной мёртвой почвой. Потому что он сам и есть любовь. - Джун, это один из твоих бешеных сасэн-фанатов? – Выдёргивая из мыслей, вновь подаёт голос «диванный мальчик». – Он вырубил моего охранника. Чимин облизывает саднящие губы, смеётся и смотрит на Намджуна, приподняв бровь, – ему тоже интересно, а он для Намджуна сейчас, вообще, кто?

(flashback)

- Клянусь, ты допрыгаешься, - балансируя на грани сна и бодрствования, бурчит в трубку Чимин, шумно зевает и с головой накрывается лёгким пуховым одеялом, – я поменяю замки на двери, и ты больше никогда не попадёшь домой. Если, конечно, однажды вспомнишь, где он находится. - Чимин-а, - Намджун выдыхает тихо-тихо, и Чимину от этого голоса плакать хочется – они не виделись, кажется, уже целую вечность, и он скучает просто безумно. Хватается за все проекты, предлагаемые преподавателями в университете, и потом допоздна засиживается в библиотеке, вызывается временной нянькой к своей маленькой племяннице, даже берёт дополнительные часы на двух подработках – всё, что угодно, лишь бы не находиться дома в одиночестве. Без Намджуна – совсем жёстко, и, каким бы Чимин ни был понимающим, его уже откровенно тошнит от нескончаемых обещаний «приехать завтра» и следующих за этим извинений, искажённых телефонной связью. - Я хочу тебя увидеть, - Чимин садится в кровати, - я могу приехать? Буду у тебя где-то через полтора часа. Он ловит на заднем фоне привычные тихие споры о том, как будет лучше, лёгкие щелчки аппаратуры и музыкальные наработки, гоняющие по кругу до достижения идеального звучания, всех устраивающего. - Не глупи, метро вот-вот закроется, а тебе с утра в университет, - Чимин буквально видит, как Намджун при этом трёт бровь и откидывается на спинку рабочего кресла, - а вечером у тебя класс, и, если будешь сонный и уставший, тебя затопчут твои же карапузы. Чимин фыркает, представляя, как неугомонные дошколята, только знакомящиеся с искусством тхэквондо, один за другим сваливают его с ног прекрасно исполненными боевыми приёмами. - К счастью, они ещё слишком маленькие, - он падает обратно на подушки и улыбается, - может быть, на следующий год. Намджун молчит, и Чимин тянет свободную руку к потолку – бессмысленно, глубокой ночью, в одиночестве среди спящих квартир, он тянет руку к потолку, словно может прикоснуться к Намджуну сквозь все километры расстояния, разделяющего их. - Я бы хотел любить тебя меньше, - тихо говорит он и опускает руку. – Это немного больно. - Эй, Чим-Чим, - Намджун выходит из студии; теперь на фоне нет ни звука, и голос звучит громче, - знаешь, я тут из последних сил держусь. Он немного молчит и добавляет: - Пожалуйста, давай просто переживём это время, вместе. Чимин качает головой в пустоту: - Ты помнишь, как я выгляжу? - Чимин… - А я вот уже забываю, как выглядишь ты. - Мы уже почти закончили, просто... - Подождать, я знаю, - чувствуя слёзы, подкатывающие к горлу, сипит Чимин, - ты знаешь, чем я занимаюсь всю свою жизнь? Я жду тебя. Чимин хотел бы, чтобы в этих словах не было правды; хотел бы, чтобы они были рождены обыкновенной обидой и не имели под собой никакого основания, но в действительности именно Чимин – тот, кто любит сильнее. Даже в проблемный подростковый период именно он первым осознаёт свои далеко не дружеские чувства, первым признаётся в них и с бьющимся через раз сердцем ждёт ответа. С годами, вероятно, становится тем, кто отдаёт слишком много, ничего не требуя взамен. - Эй, ты разбиваешь мне сердце, в курсе? – Тихо тянет Намджун, отвлекая Чимина от нерадостных мыслей и возвращая к диалогу. - Я здесь единственный, чьё сердце в итоге разобьётся, - он отвечает бездумно, не в силах подбирать менее жалящие выражения. Бьёт этим только сильнее. - Чёрт побери, Чимин, что ты несёшь? - А ты сам не понимаешь? - Конечно, сейчас же самое время послать меня на хуй и утонуть в бескрайней жалости к себе. Ты был тем, кто уговаривал меня подписать контракт, ты был тем, кто обещал всегда оставаться на моей стороне. Блядь, Чимин, это был ты, помнишь? Дай мне немного больше грёбаного времени, чтобы закончить всё здесь. Я не могу всё бросить прямо сейчас! Я. Не. Могу. Голос Намджуна неожиданно злой, режущий; Чимину это неприятно – он глубоко дышит, включает громкую связь и бросает телефон на подушку; обнимает себя руками, словно защищаясь, и сворачивается рядом клубочком. В последние дни он особенно остро чувствует, насколько всё неправильно. Намджуна уже нет – есть только ночные разговоры, из-за которых не спят оба: Намджун – потому что оставшуюся часть ночи работает, Чимин – потому что его мучает бессонница, и он всё думает, думает, думает. Неправильно – каким образом вырывают Намджуна из их совместной жизни, резко, без предупреждений, в один день, и, если изначально он возвращается домой, поздно и уставший, но домой, то через некоторое время – «парни, я снял вам квартиру рядом со студией, просто живите там». Тогда Чимин мысленно кричит, что нет, никогда, но любимый человек рядом выдыхает впервые за долгое время, Чимин это видит, поэтому кивает и соглашается, только ненадолго. Он переживает, когда видит измотанного Намджуна, из которого, кажется, выжимают все соки, но который, тем не менее, доволен проделанной работой. Он обнимает долго-долго, целует в губы и шепчет на ухо, что им осталось совсем чуть-чуть. Изначально Чимин уверен, что это о работе. Спустя несколько недель он сам себе не верит, когда однажды думает об этих словах иначе, и тогда чувствует именно это – им осталось совсем чуть-чуть. - Малыш, - зовёт Намджун, и Чимин вздрагивает, - у меня сейчас голова взорвётся, не молчи, пожалуйста. - Прости, - выдыхает в ответ. - Что происходит, Чимин-а? - Прости, - словно заезженная пластинка повторяет и кусает губу. – Заканчивай и возвращайся, я скучаю по тебе. - Я тоже скучаю, малыш, - Чимин слышит шум на фоне и затем приглушенный голос Намджуна, просящий ещё минутку. - Всё в порядке, возвращайся к работе. - Мы не договорили. - Мне всё равно пора ложиться спать, - он трёт глаза, - не забывайте там хоть иногда питаться, парни, а то и так смотреть страшно. - Вот вам здравствуйте, всё, разонравился? Чимин смеётся, хотя у самого слёзы на глаза наворачиваются. - Ты нравился мне с шестнадцати, Джун. Я видел тебя даже в жуткий подростковый период и, если уж не сбежал тогда, не думаю, что найдутся поводы достойнее. - И на том спасибо. - Иди работай, - поднимая голову к потолку. - Я позвоню тебе завтра, хорошо? Не придумывай себе ничего, пожалуйста, и спокойной ночи. Люблю тебя, малыш. - И я тебя, - отвечает Чимин и скидывает звонок. Долго смотрит на телефон, трясущейся рукой проводит по лицу – чувствует, как его накрывает лавиной крушащих, ломающих всё на своём пути эмоций, и впервые не думает о них всю ночь напролёт – плачет о них, комкая в руках одеяло, кусая щёки и задыхаясь в подушки, потерявшие запах Намджуна. Потому что Чимин уже знает, даже если Намджун ещё ничего не понял. У них всю жизнь так: самое элементарное сначала доходит до Чимина, немногим позже – до Намджуна. Чимин всегда смеётся над этим, удивляясь, насколько же слепым может быть его эрудированный, талантливый Намджун, когда дело доходит до простых житейских вещей. И этот раз – совсем не исключение. Чимин уверяется в своей правоте спустя всего неделю, жалкие семь дней, когда они больше не разговаривают по телефону, только время от времени переписываются смс, - просто Намджун очень занят. Чимин воспитывает себя и (трезвый) больше не плачет. Они встречаются ещё несколько раз, и каждая последующая встреча выходит короче и холодней предыдущей, – к этому Чимин себя тоже готовит. И по итогам, ему не то чтобы настолько невообразимо плохо или больно от того, что они с Намджуном больше не вместе (настолько), он медленно умирает от осознания того, в кого превратился его любимый человек. Вот уж где действительно оглушающе-больно, до рвоты и чёрных точек перед глазами, до искусанных под корень ногтей, до огромной зияющей пустоты, наполняющей до краёв. Но в момент, когда Намджун пожимает плечами и на вопрос «Джун, а это кто?» бросает равнодушное – - Знакомый. Чимин чувствует себя так, словно его резко со всей силы швыряют на холодный плиточный пол и пару раз туда-обратно проезжаются асфальтоукладчиком, он слышит, как ломаются его рёбра и в клочья рвётся душа. Чимин обнуляется; останавливает бешеный поток мыслей, спрашивает себя, за что именно он так отчаянно борется: за какую любовь и за какого человека? За того Намджуна, которого больше нет? За Намджуна, который сделал свой выбор и ясно дал понять, что отныне Чимину нет места в его жизни? За этого человека Чимин сражается так самоотверженно? Да, он просто непроходимый тупица, - Чимин осознаёт это в моменте. Лезет в нагрудный карман, достаёт свёрнутую в четыре раза бумагу и подходит ближе. От Намджуна пахнет каким-то фешенебельным парфюмом и сигаретным дымом, – Чимину противно. «Диванный мальчик», кажется, его слегка опасается, – это забавно. Чимин двигается медленно, чтобы не испугать ещё больше: отодвигает с края стола бутылку чего-то алкогольного и устраивает на самом краешке сложенное извещение о состоявшейся сегодня днём процедуре кремации дедушки Намджуна; самого последнего прощания, о котором Чимин лично сообщил Намджуну вчера утром. Против желания семьи, разочарованной выбором единственного сына, он дал Намджуну возможность проститься со своим дедушкой. Только вот Намджун не посчитал нужным присутствовать. А Чимин, чёртов придурок, отменил все свои дела и поехал в родной город в одиночестве, - даже не заходил домой к родителям, но плакал вместе с мамой Намджуна на поминальной службе, Чимин обнимал его отца и маленькую сестрёнку, толком не понимающую, что именно происходит. Чимин видел, что Намджуна ждали. Несмотря на все протесты и глубокое разочарование, они до последнего не могли поверить, что он не приедет, а Намджун смог – не приехать. Чимин наклоняется к нему чуть ближе, смотрит в глаза, чувствует, как заходится в сумасшедшей скачке глупое сердце и думает, что это крайне не-спра-вед-ли-во. - Знакомый? В таком случае, не слишком радужно в этом клубе встречают твоих знакомых, - он вздыхает и качает головой, - хотя, какая уже разница? Чимин стучит ногтем по бумаге на столе, мысленно выражает свои соболезнования, потому что кому, как не ему, знать, насколько сильно Намджун любил своего дедушку, единственного со всей семьи поддерживающего его выбор, научившего его не сдаваться и верить в себя; человека, подарившего ему первый в его жизни профессиональный микрофон. Чимину больно и обидно за Намджуна – только за своего, которого он, вопреки всему, сохранит в своём сердце. За своего, который потерял самого любимого и важного члена своей семьи, воспитавшего его замечательным, добрым и трудолюбивым человеком на долгие годы. Человека, как показало время, излишне падкого на деньги, славу и всю эту беспонтовую мишуру вокруг, но Чимин очень надеется, что господин Ким там, на небесах, не стыдится своего внука из-за этого. Каждый из них проходит свой путь, и, значит, таков путь Намджуна. Чимин хлопает Намджуна по плечу, и глаза слезятся, когда в порыве он наклоняется чуть ниже и целует его в лоб. Он прощается с ним сегодня. - Я поменял замки, Намджун-а. Переводит взгляд на мальчишку рядом, и тот, наверное, и сам не знает, насколько потерянным и расстроенным сейчас выглядит. Он нервно мнёт в руках небольшую диванную подушку, и всё время переводит взгляд с молчащего Намджуна на Чимина и обратно. Это возвращает Чимина в чувства и, проходя мимо, он ерошит «диванного мальчика» по волосам. Они, действительно, оказываются очень мягкими и шелковистыми на ощупь, как он и предполагал. Чимин не оборачивается, чтобы взглянуть на Намджуна в последний раз, – как ни крути, он давал им намного больше шансов, чем когда-либо должен был. Он толкает дверь, выходящую из вип-зоны, и глубоко вдыхает тяжёлый воздух, пропитанный клубными битами, яркими вспышками света и дорогим алкоголем. Легче не становится (совсем нет), не наблюдается прилива сил, не возникает желания начать жизнь с чистого лица. Почему? Потому что Чимин – сам есть любовь, а у Намджуна – никаких оправданий.

*

Чимин не понимает людей, которые начинают новые отношения через пару недель после того, как закончили предыдущие. Может быть, он придаёт им слишком большое значение, но Чимин ни физически, ни морально не может отойти от времени, проведённого с Намджуном. Значительно легче не становится даже спустя несколько месяцев, но в остальном у Чимина – всё в порядке: последний год обучения в университете, предстоящая защита дипломной работы, младшеклассники, штурмующие маленькими армиями на занятиях тхэквондо, много-много дел и никакого Намджуна (почти). У Чимина – друзья, которые вроде всё те же, но не те; смотрящие иначе, бесконечно сопереживающие, больше раздражающие, нежели поддерживающие. У Чимина – целый мегаполис знакомых и незнакомых людей, слишком любопытных, голодных до чужих трагедий. И если поначалу Чимин по несколько раз на дню проверяет, не написано ли у него на лбу «бывший вашего грёбаного Реп Монстра» большими-большими буквами, то через пару месяцев он сдаётся, отрабатывает особенный «не подходи – уебу» взгляд, и с тех пор слишком уж рьяно к нему не лезут. Бывают, конечно, исключения в виде малолетних безмозглых кур, так и напрашивающихся на поджопники до Луны, но именно с ними – Чимин учится. Быть терпимее, быть мудрее, учится отстаивать себя, защищать своё личное пространство. Потому что – «Чим, тут такое дело, новости глянь», – Намджун взлетает; стремительно и очень высоко, что никому не достать (и среди всех их знакомых Чимин остаётся последним, кто не пытается). Альбом, над которым ребята так много трудились, из-за которого не спали ночами, забыли, что такое жизнь, – он выстреливает. И тогда Чимин попадает в королевство кривых зеркал: уже не читая, удаляет новые диалоги и сообщения в мессенджере, ставит телефон на вибро-режим из-за постоянных оповещений, но через два дня переводит его на «беззвучный». Спустя ещё несколько дней – Чимин устаёт и покупает сим-карту с новым номером. Но становится хуже – жёлтая пресса муссирует историю трагической любви «Реп Монстра», Чимин ржёт и возвращает вопрос знакомым. - Трагическую? Умерла что ли? Ему, в принципе, тошно от всего происходящего, но особенно – от нездорового интереса ранее равнодушных к ним людей, теперь же навязчивых, воспылавших внезапной симпатией, решивших, что именно их совет или наставление – то, что нужно. Чимин много улыбается, много разговаривает, по сути, так ничего и не рассказывая, много думает. Задаётся вопросом, с какой целью и откуда, вообще, всплыла история разбитого сердца Намджуна? Да и зачем, когда альбом поднялся на первые строчки чартов и без сопутствующей ему сэдстори, но все вопросы отпадают, стоит ему однажды наткнуться на интервью Намджуна, идущее по одному из кабельных каналов. Он выглядит иначе – очень собранный, в обычных синих джинсах, белой футболке и потёртой кожанке; Чимин не наблюдает никаких перстней на руках, яркой косметики и пижонских пиджаков. Намджун выглядит… умиротворённым, вызывающим доверие, и это сильно отличается от их последней встречи несколько месяцев назад, когда у Намджуна ещё не было такого подъёма, они только начинали рекламную кампанию, и всё, что он делал большую часть времени – это зависал в прокуренных клубах среди не самых, на взгляд Чимина, интересных личностей. Он рассказывает о работе над своим главным и любимым детищем – очень спокойно, резонируя глубоким низким голосом. Отвечая, не показывает никаких признаков нервозности, в меру жестикулирует и смотрит в глаза интервьюеру; выглядит тем, прежним собой на все двести. Внутри Чимина – катаклизмы. Он залезает на диван с ногами, кусает губы и внимательно следит за происходящим на экране: за рассказывающим свою историю Намджуном или Реп Монстром, как его называют все вокруг. Крутой псевдоним, наверное, но Чимину трудно судить непредвзято. В этот момент ему до одури странно, потому что он слышит голос Намджуна, видит Намджуна – его глаза, губы, руки, и не видит ничего одновременно. Чимин не может поверить, что он, действительно, чёрт побери, касается «их», что он, действительно, отвечает на вопросы об их отношениях, по которые гудела вся жёлтая пресса. Он собственноручно переводит их из статуса «просто слухи» в «абсолютную истину» для всей чёртовой страны. Намджун не имеет никакого права, но он открывает рот и называет их «самым большим вдохновением в своей жизни». Чимин хочет его ненавидеть. Намджун опять переворачивает всю их жизнь вверх дном, меняет день и ночь местами, ставит неверные акценты и, самое ужасное, он «воскрешает» их любовь в памяти. Он называет её «самым прекрасным и чистым чувством в своей жизни». Чимин так сильно хочет его ненавидеть. Потому что именно он – тот, кто до последнего пытался их спасти, вытащить за шкирку и дать миллионный по счёту шанс; именно он, до тех пор, пока находил в себе силы и достаточно веры, бился за это «прекрасное чувство». Всё, что сделал Намджун, это в одностороннем порядке уничтожил их будущее, одним своим решением. И теперь он сидит и даёт интервью на кабельном канале о том, как сильно он любил? Как, вообще, можно говорить с любовью о том, что ты сам уничтожил? Чимина тошнит. И когда интервью подходит к концу, а Чимин предвидит солёные реки слёз фанаток, получивших подтверждение самой грустной и печальной истории их кумира, журналист задаёт последний вопрос: - Может быть, это слишком личное, не сочтите за грубость, но сейчас, когда Ваша музыка получила такой хороший отклик от общественности, Ваш талант признали, не хотели бы Вы сказать что-либо тому самому человеку, который стал вдохновением Вашего альбома, человеку, с которым Вы больше не вместе? – Мужчина улыбается и убирает карточки с вопросами на край стола. – Что бы это ни было, вероятность быть услышанным намного выше, когда слова произносятся посредством СМИ, просто скажите всё, что Вам хотелось бы, чтобы этот человек знал, - он издаёт короткий смешок и прикрывает рот ладонью, - в крайнем случае, мы всегда сможем вырезать определённые не подходящие под стандарты нашего телеканала слова и оправить полную запись нужному адресату. Намджун слушает с лёгкой благодарной улыбкой, кивает головой, и Чимин понимает, что за этот короткий срок он абсолютно очаровал собой ведущего. Ещё бы, талантливый музыкант с разбитым, но по сей день любящим сердцем – это же просто готовый объект любви для публики; агрессивной, жаждущей дарить внимание и заботу каким-нибудь несчастным, обиженным судьбой. Бедняга Намджун, по глупости согласившийся подогреть публику, он же теперь как долбаный маяк посреди тёмного бушующего моря, этакий столб света для застрявших в мире голубых экранов людей. Чимину и смешно, и грустно одновременно. Он ведь прав? - Спасибо за возможность, я бы... да, я попробую, - Намджун впервые за время своего интервью выглядит не слишком собранным: нервно оттягивает полы футболки, пару секунд крутит в руках бутылку воды и только после, словно собравшись с силами, смотрит в камеру: - Мы давно не виделись, да? На самом деле, я не знаю, что именно я должен сказать, кажется, мы оба здорово накосячили в прошлом. Но, знаешь, время многое разъясняет, и вот я сижу разговариваю с камерой... хах, - из горла Намджуна вырывается немного истеричный смешок, и он качает головой. – Мне просто не хватает смелости показаться тебе на глаза. Я хотел бы сделать всего две вещи: извиниться и поблагодарить. Я только недавно осознал, что за всю жизнь никогда тебя не благодарил. Только брал, брал, брал. Чёрт, признаю, я далеко не идеальный человек для построения отношений. Вероятно, совсем наоборот, но каким-то образом мы оставались рядом так долго. Я... – он проводит рукой по отросшим волосам, смотрит по сторонам и рассеянно улыбается, – я думаю, прямо сейчас мне стоит закрыть рот, потому что, кажется, я ещё больше всё запутываю. - Правильно думаешь, - со смешком отвечает Чимин, и ему невообразимо хочется кинуть чем-нибудь очень тяжёлым в экран (на самом деле, в Намджуна), но денег на новый телевизор нет, и поэтому он просто его выключает. Телефон на столе начинает трезвонить секунда в секунду, и Чимину заранее известно – это кто-то из его не особо церемонящихся друзей, желающих рассказать ему о последних новостях, будто он хоть раз об этом просил. Они с Намджуном никогда не скрывали своих отношений, – просто не видели в этом смысла, не после стольких лет. Чимин впервые жалеет об этом, когда через несколько часов расстроенные фанатки, выплакавшие уже, наверное, пару глубоких водоёмов, каким-то образом – он даже не хочет знать, каким именно, – находят и сливают в интернет их с Намджуном фотографии. С того самого момента лицо «большой любви» Намджуна – больше ни для кого не секрет. И, после всего сказанного, не требуется никакого подтверждения, – дальше за них говорят фотографии. Сделанные совершенно разными людьми по ту сторону объектива, фотографии, хранящие в себе километровые диафильмы их воспоминаний; фотографии, некоторые из которых не видел даже сам Чимин, но на которых они неизменно – яркие, уютные, запечатлённые в сезоны осенних листопадов, летних пикников с друзьями или первого снега. Фотографии, не оставляющие сомнений. Чимин выключает телефон, с замершим сердцем листает свежий фанатский пост на одном из поисковых порталов, пост, тем не менее, уже поднявшийся в ТОП, и осознаёт, что начал забывать, насколько счастливы они были вместе, насколько любящими, яркими и согревающими они были. Это отражают фотографии – каждой своей частичкой, они это хранят. Чимин забывает их. Он спускается вниз, задерживает внимание на последней фотографии – она чёрно-белая, и, кажется, последняя в их отношениях, Чимин никогда прежде её не видел, но почти моментально вспоминает, когда она была сделана. За несколько месяцев до их последней встречи в клубе, – почти девять месяцев назад.

(flashback)

- Ты не машина, время от времени необходимо отдыхать, - первое, что говорит Чимин, заходя в студию и видя погруженного в работу Намджуна. Ему здесь не слишком комфортно, – Чимин может судить об этом по тому, как он нервно жуёт губы, морщит лоб, по тому, насколько напряжены его плечи и шея, по рукам, выбивающим ритм ручкой по исписанной бумаге. Чимин хочет его выкрасть и спрятать ото всех, как минимум, на две недели, но понимает, насколько это нереально в данной ситуации и только вздыхает; скидывает пакеты с едой рядом с диваном и останавливается у Намджуна за спиной. Устраивает руки на широких плечах, с силой разминает одеревеневшие мышцы и наклоняется, чтобы поцеловать его в щёку. - Эй, - еле слышно, - не хочешь поздороваться? Намджун дёргается и отмирает; громко выдыхает, откидывает карандаш и разворачивается в своём крутящемся кресле (подарок от Чимина на прошедший день Рождения). Смотрит со смесью тоски и обречённости, как никогда близкой Чимину, хватает его за руки и тянет к себе на колени. Чимин что-то пищит о том, что он только-только с улицы, ещё замёрзший, но Намджун просто качает головой и притягивает его ещё ближе. Бурчит на безголового Чимина, просто не способного одеваться по погоде, и аккуратными длинными пальцами растирает его холодные руки. Чимин плавится, – смотрит на их сплетённые руки и импульсивно целует в скулы. Горькое на вкус съедающее беспокойство понемногу начинает отпускать, Чимин расслабляется и с тихим затапливающим его счастьем устраивается в тёплых объятиях Намджуна: крепко обнимает поперёк талии, утыкается носом в шею и вдыхает запах. Намджун пахнет собой: гелем после бритья, чернилами и совсем немного – последним выбранным вместе одеколоном. И к Чимину в очередной раз приходит понимание того, что он нигде и ни с кем не чувствует себя лучше, не чувствует себя значимей и счастливей, – только рядом с Намджуном. Он по нему так скучает. - Как у нас дела? – Шепчет в шею еле слышно и тут же оставляет поцелуй согревшимися губами. Намджун качает головой и обнимает сильнее. Последние пару месяцев, с тех пор, как ребята стали засыпать прямо в студии на диване или в транспорте по дороге домой, были помилованы агентом и получили ключи от квартиры неподалёку, Чимин и Намджун видятся очень редко. Для людей, живущих вместе на протяжении нескольких лет, это дико – встречаться, когда у кого-то из них получается урвать час-другой из забитого расписания, сбежать пораньше с работы или практики, получается ненадолго обмануть и растянуть 24-хчасовые сутки. - Нужна помощь? – Спрашивает Чимин, немного отстраняясь и смотря в глаза Намджуну. Он выглядит невозможно вымотанным с трёхдневной щетиной и тёмными кругами под глазами, но всё равно улыбается и коротко целует Чимина в губы. - Не-а, так не пойдёт, - фыркает Чимин, когда Намджун отстраняется и за ворот рубахи тянет его обратно, - ты вернулся в свои четырнадцать? Что за детские чмоки? Я тебя сутками не вижу, - он сокращает оставшееся расстояние между ними, но сразу не целует – выдыхает в полные губы, смотрит прямо в глаза, проводит носом по щеке, царапает кожу, но улыбается; флиртует, когда игриво ускользает от поцелуя и чуть высовывает кончик языка, легко касается скул тёплыми пальцами, повторяет путь губами. Чимин дышит Намджуном, когда целует в уголок рта и быстро отстраняется, когда касается ещё раз и вновь уходит невесомыми поцелуями на подбородок и скулы. Чимин дразнит, он кайфует от близости и накатывающих эмоций и успевает издать короткий смешок, когда тот с бранью и низким, проходящим по всему телу вибрацией, «издеваешься, да?» тянет его на себя, хватает за волосы и сминает все провокации губами. Чимин смеётся в поцелуй, чуть приподнимается на коленях Намджуна и обнимает его руками за шею; касается языком полной невероятно аппетитной нижней губы Намджуна, чуть прикусывает её зубами и тянет на себя, целует до неприличных стонов, поехавшего пульса, ударными установками отдающегося в ушах, целует до горящих припухших губ и острой нехватки воздуха. Намджун моментально теряется в звуках, запахах, в пластичном елозящем Чимине; он задыхается и отстраняется с громким пошлым звуком, чтобы больно схватить его за подбородок, видеть игривые помутневшие глаза, в которых он – всё тот же Чимин, искренний, открытый, выпустивший всех своих чёртовых демонов, демонстрирующий их одному-единственному человеку. Намджун не может и не хочет сомневаться в нём – ни когда-либо, ни прямо сейчас, он в моменте, и он только открывает рот, чтобы сказать кое-что, о чём, вероятно, пожалеет уже через мгновение, но Чимин мягко отстраняет его руку, переплетая их пальцы, тянется к нему, возвращает к поцелуям. Намджун думает о том, что им необходимо поговорить ещё несколько секунд, ровно до того момента, пока Чимин не охватывает его язык горячими губами и не начинает его посасывать, глядя в глаза. Намджун стонет, чувствуя своё крайне болезненное возбуждение, и кусает Чимина за губы, когда он, рвано дышащий, в очередной раз проезжается по его члену сквозь все слои одежды. Намджуну одновременно больно и охуенно, до съезжающей крыши и звёздочек перед глазами. Он шлёт нахер весь грёбаный мир, когда спускается руками по спине Чимина, хватает за его задницу и вновь вжимает в себя, языком скользя по влажным покрасневшим губам. - Ебать, я ничего не вижу, я ничего не вижу, - Намджун словно через вату слышит голос Хосока, работающего вместе с ним последние дни, но едва ли может оторваться от Чимина, - парни, бля, я ничего не вижу, только жрачку заберу. В данной ситуации реагирует Чимин, – он пулей соскакивает с коленей Намджуна, дышит громко и тяжело, нервно проводит рукой по всклоченным волосам и пытается вспомнить, как заставить себя разговаривать. - Привет, хён, - с невинной улыбкой и ещё сбитым дыханием. - Ага, - Хосок смотрит сначала на раскрасневшегося Чимина, потом на готового убивать Намджуна и старательно душит зарождающийся не к месту ржач, - привет. - Мм, там… я привёз, ну, тебе понравилась в прошлый раз. Лазанья… вот, я вам привёз ещё, ну и так, по мелочи, нормальное питание, в пакете, - Чимин хмурится и чешет затылок. Что, блядь, с его способностью связно разговаривать? - А, спасибо, Чим-Чим, - Хосок качает головой и сжимает губы (он не будет ржать, не будет), - простите, что вломился. Я не думал, что сегодня кто-то придёт, оставил и бабло, и всю еду здесь, слушай, Нам, правда, извини. Чимин качает головой и думает, что сейчас самое время провалиться сквозь землю. - Окей, Хосок, ты можешь уже идти, - фыркает Намджун и трёт шею. - Да-да, конечно, - кивает парень, хватает пару пакетов со снеками, напичканными такой дрянью, что лучше уж не самая симпатичная на вид (но менее вредная и довольно вкусная) лазанья Чимина, и останавливается возле самой двери. – Слушай, Нам, раз уж я вас всё равно прервал, - он хмурит брови и смотрит на настенные часы, висящие над диванчиком. – Звонил босс. Намджун вздыхает, и кивает, мол, продолжай. Хосок кидает короткий взгляд на Чимина, и – - Всё тот же вопрос. Намджун поднимается с кресла почти сразу. Поправляет ремень брюк, одёргивает одежду, и ему безумно хочется закопать Хосока вместе с их боссом где-нибудь очень далеко, где никто и никогда их не найдёт, но он смотрит на взъерошенного Чимина, невозможно трогательного, очаровательного, подходит ближе – обнимает, тыкается носом в его аккуратный носик и целует в лоб. Намджуна топит нежность. И больше всего он хотел бы ей захлебнуться, в ней пропасть. Потому что мир вокруг становится чертовски грязным, вонючим местом. - Подождёшь немного, малыш? Нужно решить одно дело. Чимин пожимает плечами, как будто у него есть ещё варианты: - Я буду здесь. Намджун кивает и уходит вместе с Хосоком. Чимина немного коробит, что он понятия и не имеет, какие у его любимого человека вопросы «на повестке дня» и какие именно «дела» ему нужно решать. Теперь они проводят вместе намного меньше времени, и Намджун говорит, что не хочет тратить это время на жалобы и нытьё. Чимин вроде как согласен с ним, но незнание каких-то самых простых вещей вроде того, с какими трудностями сталкивается Намджун, нормально ли питается или о чём думает по ночам, ест его изнутри. Чимин проводит рукой по рабочему креслу Намджуна, подходит к столу, и здесь всё как обычно: кипы листков, разбросанных по всем уголкам, смятых, закрывающих собой технику, заставляющих улыбаться – этот беспорядок настолько знакомый. Чимин протягивает руку и тянет со стола один из больших исписанных вдоль и поперёк блокнотов Намджуна. Пальцы пачкаются ещё не засохшими чернилами, – Чимин улыбается и вспоминает, как часто на протяжении последних лет он ворчал на Намджуна, разбрасывающего свои записные книжки и ручки по всей квартире; как возмущался, когда к ним домой посреди ночи заваливались его друзья и, хотя они никогда особенно сильно не шумели, не били кружки и не устраивали откровенный балаган, обчищали их холодильник вполне профессионально. Чимин каждый раз с большим сомнением смотрел на Сокджина, «на правах старшего хёна и сонбэ» покупающего ему еду в университетской столовой и пытающегося этим искупить их «ночные набеги» на святая святых. Чимин скучает по этим постоянным доказательствам присутствия в своей жизни Намджуна, по самой странной на свете компании, состоящей из невероятно разношёрстных, но в сущности хороших и весёлых людей. Скучает по Сокджину-хёну, успешно закончившему университет и теперь круглосуточно пропадающему на работе, по начинающему актёру Ким Тэхёну, упорно стремящемуся к своей мечте; по Чон Чонгуку – самому юному из всех, едва закончившему школу, ещё не выбравшему свой путь, но разумному и очень старательному. Чимин действительно скучает по всем людям, делающим его жизнь особенной. Аккуратно переворачивая страницы, Чимин проводит пальцем по перечёркнутым на несколько раз строкам, ловит обрывки чужих мыслей, пробирается сквозь смазанные слова и рваные рифмы. Раз, второй запинается за краткое save me, подчёркнутое, обведённое на несколько раз, и не может игнорировать лёгкое чувство беспокойства, зарождающееся в груди. Оно щекочет затылок, мигает красным warning и только набирает обороты, когда Чимин спускается взглядом до неаккуратно выведенных строк, крайне болезненных, кричащих. почему здесь так темно? знаешь, это место, в котором нет тебя, опасно. я сломлен, спаси меня. даже мне не под силу остановить себя. послушай, как бьётся моё сердце, оно взывает к тебе. ведь ты сияешь в этой кромешной тьме. протяни мне руку, спаси меня, спаси меня* Чимин – даже не дышит; ощущает мягко подступающую панику, она шепчет что-то тихо-тихо, что слов не разобрать. Чимин возвращает блокнот обратно на рабочий стол, обнимает себя руками, больше для того, чтобы не чувствовать, как они дрожат, хмурится и смотрит перед собой. Это почерк Намджуна, он даже не может успокоить себя тем, что это написал Хосок или кто-то из работающих здесь парней, это почерк Намджуна, - человека, который пишет всё через себя. Это именно то, что пугает Чимина. Он качает головой и вновь поднимает блокнот со стола; пробегает взглядом по тем же строкам, кладёт обратно на стол, мечется. Он не должен сомневаться, не так ли? Он не знает, сколько проходит времени, прежде чем дверь позади него открывается с лёгким щелчком, и уже через пару секунд Чимин чувствует руки Намджуна, крепко обнимающие за талию. Он позволяет себе расслабиться в этих объятиях и откидывается на твёрдую грудь. - Всё хорошо? - Всё в порядке, малыш, - Намджун целует в основание шеи, - извини за Хосока, мы, правда, не ждали тебя сегодня. Чимин коротко кивает, но никак не может избавиться от беспокойства, терзающего его – разворачивается в руках Намджуна, смотрит снизу-вверх и кусает губы. - Ты ведь помнишь, что всегда можешь вернуться домой? Если что-то пойдёт не так, ты можешь закончить это в любую минуту, так? Намджун слабо улыбается, щёлкает Чимина по носу и обнимает, прижимая к себе максимально близко, окружая самым ценным теплом, в обычной ситуации успокаивающим и снижающим уровень тревоги. Но не в этот раз, и Чимин пробует ещё раз: - Если тебе захочется поговорить с кем-то, если ты будешь чувствовать, что запутался и не понимаешь куда идти, если потеряешься во всём этом, - он чуть отстраняется и, смотря в глаза Намджуну, обводит рукой пространство студии, - просто возвращайся домой, хорошо? Это никогда не будет поражением, это станет опытом. Просто не вреди себе и не забывай, что у тебя есть мы. Что бы за дрянь не творилась вокруг – просто возвращайся, хорошо? Намджун только открывает рот, чтобы ответить, когда дверь в студию отлетает, и на пороге появляется Юнги с профессиональной зеркалкой в руках и Хосоком, повисшим у него на шее и громко ругающимся шепотом. - Ну, вот и куда ты так ломился, осёл? Говорил же, занято, – Хосок примирительно улыбается парням и тыкает в Юнги локтем, - этому придурку срочно понадобился рабочий ноут, простите. - А ещё я сам умею разговаривать, - фыркает Юнги, скидывает с себя конечности Хосока и чуть тормозит на пути к компьютеру; прищурившись, мгновение смотрит на парней и быстро делает серию фотографий на свой фотоаппарат, - всё-таки миленько вы смотритесь. Чимин кивает ему и расцепляет руки у Намджуна за спиной: - Рад видеть, хён. - И тебе не хворать, мелкий, - подмигивает Юнги, стаскивает со стола один из ноутбуков, сваливает по дороге несколько карандашей, наушники и пачку бумаги, - блядь. Нам, уберёшь? - Уберу, - отмахивается Намджун и падает в кресло, - что стряслось опять? Зачем ноут, я думал, ты взял перерыв. Юнги раздражённо дует на чёлку и красноречиво поднимает в руке фотоаппарат: - Я пытался взять перерыв, но эта ебучая аранжировка пятого трека не даёт мне жить. - Оставь её в покое. Звучание отличное, а ты просто больной на голову, если опять хочешь там что-то менять. - Блядь, Нам, меня в детстве уронили, окей? Отъебись уже. Я хочу её изменить. Лирику подобьёшь, если что. - Конечно, у нас же вагон времени. - Я сказал – я сделаю, вот увидишь, будет только лучше. - Валяй. Чимин неловко мнётся на месте и замечает сосредоточенный взгляд Хосока. Он не лезет в небольшую стычку парней, только молча слушает и задумчиво переводит взгляд с одного на другого. В период недолгого затишья смотрит на Чимина так, словно уже забыл о его присутствии в студии, но тут же мило улыбается ему и подмигивает. Чимин возвращает улыбку и думает, что ему, наверное, не стоит вмешиваться в рабочие моменты, в конце концов, Юнги, может, и законченный фанатик, но он – профи, и Намджун вполне способен разобраться со всем самостоятельно. Да и у самого Чимина дел предостаточно. - Ну, ребят... я поеду, - он прочищает горло и тянется к своему рюкзаку, - рад был с вами повидаться, ещё встретимся, так? Больше они не встречаются.

*

протяни мне руку, спаси меня, спаси меня. мне необходима твоя любовь, пока я ещё не сломался* Чимин слышит эту поебень теперь не только в своей голове – повсеместно. Удивительно, но она звучит почти точь-в-точь, как он представлял, даже называется по-прежнему; трек save me выходит немногим позже и самостоятельным синглом – бьёт прежние рекорды, играет из каждого утюга, и всё ничего, но иногда Чимину просто-напросто хочется сменить гражданство. Например, когда – - Да я тебе говорю, это он, – шепотом за спиной, - ты что, фотки не видел? Он это, глаза разуй. И что в нём такого невероятного, что такой, как РепМон, с ним встречался? Внешность не о чём, вообще, да и не кажется он особенным, нас таких тут полный вагон метро. Или, когда – - Ты только глянь, глянь, это ведь ему альбом посвящён? И последняя песня? Я, как дура, реву, каждый раз, когда её слышу, как он может оставаться таким безразличным? Когда Намджун-оппа… когда наш Намджун-оппа… нет, у этого парня не сердце, а каменная глыба. И сердце Чимина со временем, действительно, каменеет. Покрывается панцирем толщиной в бетонную стену, что не пробить. И «не подходи – уебу» отныне не только во взгляде; искусственно созданный защитный механизм, изначально предназначенный для внешних раздражителей, проникает под кожу, разрастается и поглощает сантиметр за сантиметром, и теперь – оно внутри Чимина, в каждой его клеточке, в каждом движении. И поэтому в ночь, когда Юнги будит его матерными криками и чередой пинков по входной двери, Чимин не чувствует, в общем-то, ничего особенного. Утром у него два класса по тхэквондо, в обед – пары в университете и встреча с преподавателем, курирующим его дипломную работу, и ему очень хочется выспаться, правда, но каких-то сумасшедших негативных или, напротив, позитивных эмоций один из голосов, запертых им в прошлом, не вызывает. Чимин надевает тапки, морщится от раздражающего шума и рывком открывает дверь. За ней – злой как чёрт Юнги, сверкающий глазами, скидывающий на его порог пьяную бессознательную тушу – Чимин трёт глаза и щурится, – Намджуна. - Забирай его нахрен, - отряхиваясь, рычит он и с силой кидает в Чимина чёрную спортивную сумку, не особенно тяжёлую, но Чимин всё равно пошатывается, когда на автомате ловит её и сжимает в руках. - Это что? – Он кивает на одетого во всё чёрное Намджуна, мешком сваленного возле его входной двери. Его лицо скрывают бейсболка и частично – напольное покрытие, Чимин замечает лишь кончики светлых волос и припухшие губы, думает, что это и к лучшему, наверное. Ставит сумку на пол и смотрит на Юнги, ждёт. - Забирай его, - повторяет старший и проводит рукой по тёмным спутанным прядям, - он, блядь, совсем ебнутый на голову стал, а мы ведь только-только нашли с ним общий язык, - Юнги качает головой и прячет руки в карманы. - Пока не дошло до того, что мы оба окажемся в больнице или где похуже – забирай его, и можете хоть поубивать тут друг друга, мне по хуям, только разберитесь уже в своих отношениях. Чимин хмурит лоб; Юнги перед ним – грубый, прямолинейный, особо не церемонящийся, такой же, каким был раньше. Он тоже должен был поднять неплохую сумму на выпущенных треках, но и выглядит он вполне обычно: в старой косухе, видавших виды конверсах, тёмных джинсах. Это удивляет и немного забавляет Чимина, впрочем, не настолько, чтобы снова впускать кого-то из прошлого в своё настоящее. - Хён, - он проводит рукой по шее, стараясь сбить скопившееся в мышцах напряжение, - у меня где-то на двери табличка «Приют для бездомных»? - Что? - Нет ведь? Вот и иди нахуй. Чимин отвечает спокойно, наклоняется ближе: проверяет пульс, касается ладонью горящего лба – наутро кое-кто помучается, но это не смертельно. Выпрямляется, кивает на вдрызг пьяного Намджуна, - и его с собой туда же забирай, - отодвигает руку Намджуна с порога своей квартиры и закрывает дверь, – доброй ночи, хён. Почти одновременно с этим слышит раздражённый рык Юнги: - Блядь, Чимин! Чимин зевает и снова дёргает дверь на себя. - Я знаю, о чём ты думаешь, хён, но здесь не перевалочный пункт, и нам абсолютно нечего решать, мы уже давно поставили точку. Поэтому не шуми, пока соседи не вызвали полицию, - он смотрит на сопящего на полу парня, поднимает взгляд на Юнги, - и не привози его сюда. Он закрывает дверь, с тихим щелчком поворачивает замки и, собирая все углы, добирается до своей комнаты, падает на кровать. Всё это время он слышит голос Юнги, кричащий о том, что он, блядь, не нянька, и не нанимался; голос, клянущийся больше никогда не пускать Намджуна к себе в квартиру, обещающий оставить его прямо в этом самом коридоре, и плевать он хотел, если на утро кто-то из соседей обнаружит здесь пьяную тушу Реп Монстра. Чимин зевает, тыкается носом в пахнущую цветочным кондиционером наволочку и засыпает почти мгновенно, – прямо сейчас ему тоже плевать, совсем не хочется плакать, скучать и делать хоть шаг в сторону Намджуна, пускать его в свою квартиру – тоже не хочется, даже если когда-то они делили эти квадратные метры на двоих. Чимин, в конце концов, сменил дверные замки. И, пускай порой он путается в мыслях и показаниях, порой у него серьёзно барахлит сердце и что-то крайне тоскливо тянет в душе, он позволяет себе думать, что находится на финальном этапе выздоровления от своей зависимости, что ещё немного, и он свободен. Потому что у Намджуна, на его взгляд, полгода назад и сейчас – по-прежнему никаких оправданий. (Даже если Чимин по-прежнему состоит из любви), он довольно прочно запер дверь, и он абсолютно точно не собирается отпирать её для кого-либо ближайшую вечность.