"Теперь вы женатики!" или Поцелуи на ночь

Шел уже второй час, а Чимин все не возвращался. Он, конечно, мог торчать в репетиционной по несколько часов кряду, оттачивая свое мастерство, но в этот раз Джин не был даже уверен, что Пак действительно в зале. Он уже весь извелся, убивая время в своей комнате и прислушиваясь к каждому шороху в общежитии. Шорохов было, по правде говоря, не так много: Ви уснул, Намджун с Чонгуком, похоже, вообще ушли, Юнги с Хосоком затихли в своей комнате, обсуждая произошедшую сцену, которую Хоби пропустил. Маленькая стрелка часов остановилась ровно на одиннадцати, и Джин понял, что последние несколько минут он завис, пялясь на циферблат. — Аа, невыносимо! — он встал, размялся, походил еще немного по комнате и вышел в коридор, а затем и на улицу. Двигаться он старался бесшумно, чтобы за ним не увязались остальные. На Сеул уже почти опустилась ночь, и прохладный октябрьский ветер заставлял приплясывать на месте, ведь одет Джин был лишь в домашние штаны и футболку. Он переминался с ноги на ногу, размышляя, в какой из залов мог пойти Чимин. Вряд ли в официальный в здании «Big Hit Entertainment», для этого нужно было бы вызывать машину. По тому же принципу он отмел и их главную репетиционную в центре города. Оставался лишь один маленький зал в соседнем здании, который их компания снимала как раз для таких случаев. «Ну, не для «таких» случаев, как «если вдруг Чимин обидит Тэхена, за него заступится Чонгук, обидит самого Чимина, и тот пойдет вытанцовывать из себя душу», — подумал он, топая по узкой улочке, которая соединяла два рядом стоящих дома — ограждения построили специально от назойливых фанатов. «Вытанцовывать душу» — эту фразу Джин в свое время услышал от Намджуна, когда тот охарактеризовал этим те моменты, когда Чимин занимался танцами, будучи расстроенным или недовольным собой. А недовольным собой Чимин был девяносто процентов всего времени. Он оказался прав: в зале горел свет, из динамиков лилась какая-то ритмичная латинская мелодия, которую Джин не знал, яростный скрип кроссовок о пол не умолкал ни на секунду, а Чимина можно было узнать по резким выдохам. Джин осторожно заглянул в комнату через стеклянное окно в коридоре. Пак был уже насквозь мокрым, футболка прилипла к телу, а волосы выглядели так, словно он только что вышел из душа. У зеркала одиноко стояла непочатая бутылка воды, и Джин не удивился бы, скажи ему сейчас кто, что парень не сделал даже минутного перерыва за все эти два часа. Пока он раздумывал, стоит ли ему зайти сейчас или подождать конца песни, а может и конца репетиции (хоть и не был уверен, что конец этой репетиции тот положит добровольно, а не просто рухнет на пол от изнеможения), трек закончился, и Чимин упер руки в боки, расхаживая перед зеркалом, и ждал начала новой песни, приводя в норму дыхание. Когда прозвучали первые ноты «Lie», Чимин вздрогнул всем телом. Он явно не ждал этой песни. Он было дернулся к музыкальному центру, словно хотел выключить ее немедленно, но что-то заставило его замереть на месте, и, пока играло вступление, он смотрел на свое отражение тяжелым взглядом, который исказил его мягкое лицо до неузнаваемости. С первой строчкой он сорвался с места. Джин забыл, как дышать, пока смотрел на рваные движения, рваные прыжки, рваный танец, самого всего такого рваного Чимина — его словно раздирало изнутри что-то настолько уродливое, но насколько непосильное, что Чимину не хватало сил с этим бороться. Не хватало сил выбраться. В первый раз, несколько недель тому назад, Сокджин увидел в этом танце только желание продюсеров и хореографов лишний раз акцентировать внимание фанатов на новом сексуальном концепте Пака Чимина. Позже, когда он случайно попал на репетицию танца вместе с подтанцовкой, то во время выступления в его глупую извращенную голову пришла мысль о каком-то странном завуалированном намеке на изнасилование. А сейчас он понял, что был прав. Он действительно олицетворял насилие. В первую очередь — над собой. Чимин из кожи вон лез, чтобы быть тем, кем он не являлся на самом деле, подчиняясь желаниям фанатов, наставлениям менеджеров, пытаясь оправдать ожидания всех и сразу и лишая себя гармонии с самим с собой… Песня приблизилась к своей кульминации, Чимин рухнул на колени, с остервенением вбивая свой кулак в пол, и затих. Последний припев мягким голосом зазывал его завершить танец, но Чимин не поднимался. Он, продолжая сидеть на корточках, наклонился еще ниже и с гулким стуком уперся лбом в испещренную полосами поверхность. Из комнаты донесся горький плач. Сердце Джина ухнуло вниз, и он, следуя за ним, осел на пол прямо тут в коридоре. Его опять душили слезы, но в этот раз он даже не пытался их сдержать. Картина ломающегося Чимина сломила его самого. Боковым зрением он заметил движение. Повернув голову, он сквозь пелену на глазах уставился на стоящих в двери Намджуна и Чонгука. Сначала ему показалось, что они держатся за руки, но самом деле лидер вцепился длинными пальцами в рукав пальто их непутевого донсэна, словно тот мог в любой момент вырваться и убежать. Хотя, судя по лицу, ему очень хотелось это сделать. Повинуясь какому-то странному инстинкту, Джин протянул к Рэпмону руки, сдаваясь окончательно, но в то же время чувствуя неимоверное облегчение. Теперь все должно было быть хорошо — он точно знал. Намджун властно подтолкнул Чонгука ко входу в зал, награждая суровым многозначительным взглядом, а сам поспешил поднять своего хёна. Он повел его обратно на улицу, и последнее, что увидел Джин, обернувшись, это был Чонгук, замерший у самой двери с непередаваемым выражением ужаса на лице. Сокджин со смешанным чувством злорадства и грусти подумал, что забрать слезы, виновником которых стал он сам, будет для него еще сложнее. На улицу они вывалились словно пьяные. Хотя Джин и в самом деле чувствовал себя опьяневшим: от неожиданно свежего воздуха, от гудящей от слез головы, от потрясших его душевное состояние переживаний. Ноги не держали, и в какой-то момент он наклонился вбок, увлекая за собой и Намджуна — спиной он впечатался в ограждение, а спереди навалился лидер. Тот попыхтел в ухо, а потом просто обнял за талию и уткнулся лицом в шею. — Увидят… — только и смог выдохнуть Джин, прижимаясь к теплому телу. Хотя, по большей части, ему было все равно. Он сомневался, что сейчас хоть что-то могло заставить его разорвать объятья: будь то толпы фанатов, или журналисты с щелкающими фотоаппаратами, или старый-Чимин с любимыми шуточками, или новый-Чонгук со злыми глазами. — Кто? Чонгук? — его дыхание пробралось под футболку, щекоча грудь и живот. — Мы с ним сегодня серьезно поговорили. Что бы он там не думал, он больше не будет выступать против. — Против… чего? — Против нас. Джин широко раскрытыми глазами уставился в забор напротив, силясь сообразить отказывавшимся работать мозгом, какие такие «нас». — А что… он думал? — он пошел другим путем. Намджун, не глядя, нашел его руку, невесомо сжал пальцы, а потом повел от запястья вверх к плечу, оставляя после себя жаркий след. Сердце Джина зашлось в бешенном ритме какого-нибудь типичного трэка Шуги, и он чувствовал, что сейчас должно произойти что-то настолько важное, настолько волнительное, что может вполне стать пугающей точкой невозврата. Но неожиданно Намджун резко отстранился, ошарашено оглядывая его руку: — Ты что, в футболке?! — Только заметил? — Джин раздосадовано поджал губу, почувствовав себя ребенком, которому обещали рассказать важный секрет, а потом передумали. — Давай, быстро, домой! — Рэпмон тут же начал подгонять его обратно к общежитию, причитая на ходу о его безответственности и наплевательском отношении к себе. Когда они, наконец, вернулись в тепло, то первым, кого увидели, был Джей-Хоуп. «Хотя нет, наверное, Хоби», — подумал Джин, вглядываясь в обеспокоенное лицо. Иногда его посещала странная мысль о том, что Чон Хосок страдал раздвоением, нет, растроением личности, каждая из которых в теории Джина носила свое имя. Джей-Хоуп — тут все было понятно, веселый самодур с шилом в одном месте, гиперактивности и энтузиазма которого хватило бы на всю их группу. Хоби — то была личность с большим сердцем, у которой могло найтись бескорыстное доброе слово для каждого страждущего и недолюбленного. И, последний, Хосок — чистой воды меланхолик, самый пугливый, слишком ранимый. Больше всего из этих трех сторон его личности Сокджин любил Хоби — вот уж кого по праву можно было назвать «матерью» группы, а не его, Джина (который всегда был больше сосредоточен на себе, чем на ком бы то ни было). Когда он в первый раз по-настоящему увидел хосоковскую душу, то был ошеломлен ее широтой — она могла вместить в себя не только всех мемберов, но и еще несколько десятков других людей. Под внимание таких, как он, всегда хотелось попасть, хотелось быть обласканным его любовью, почувствовать теплоту, исходящую от его переживающего сердца, и знать, что это все было искренне. — Что там? — спросил Хоби, переводя взгляд с одного на другого. — Надеюсь, примирение, — Намджун пожал плечами, вешая куртку. — Вы их просто оставили? — Мы их оставили вместе. Другие там не нужны. Хосок оперся о стену, скрещивая ноги, видно было, что он раздумывает, соглашаться с таким положением вещей или нет. Конечно, обычно они решали проблемы все вместе, но в этот раз Джин был на стороне лидера — обида Чимина была глубоко личной, и то, что подобное оскорбление сорвалось с губ Чонгука, в котором тот души не чаял, только усугубляло положение. К тому же, если бы они сейчас, как обычно, собрались в кружочек обсудить ситуацию, то в сторону макнэ обязательно полетели бы справедливые обвинения, от которых бы он превратился в озлобленный комочек нервов. И Джин ни на секунду не сомневался, что первым на его защиту бросился бы сам Чимин, самозабвенно унижая себя еще больше. Ну уж нет, пусть лучше один на один. Джей-Хоуп кивнул — согласился тоже. Он продолжал смотреть на них задумчиво и очень внимательно, словно хотел увидеть что-то сверх того, что мог. — А вы что? — А что — мы? — Рэпмон прошел мимо него с улыбкой, легко хлопнув по плечу, и Джин знал, что он понял, какое «вы» имел в виду Хосок. То самое «вы», как и то «нас», которое было несколько минут назад на улице, то самое — призрачное, пугающее и притягательное. Он пожелал спокойной ночи Хосоку, проводившему их каким-то непередаваемо-грустным взглядом, и последовал за Намджуном. У двери в свою комнату тот притормозил и обернулся с немым неуверенным вопросом в глазах. Мол, хочешь войти? Джин покачал головой и как можно мягче сказал: — Хочу дождаться. Не стоило уточнять кого — Рэп Монстр и сам все понял. — Хорошо, я тогда… давай, провожу, — неловко сказал он, будто до комнаты Джина была еще парочка километров, а не два шага. Но не то чтобы Джин возражал. Не возражал он и тогда, когда Намджун уже у его кровати жестом велел ему ложиться в постель, хотя Джин был все еще в той самой одежде, которой сначала протер полы в коридоре репетиционной, а затем уличные ограждения, но не переодеваться же ему теперь на глазах у другого парня. И не просто «другого парня», а «другого парня по имени Намджун». «Другой парень» бережно укрыл его одеялом, подоткнул его и смущенно улыбнулся: — Спи теперь. И, да, — а потом стремительно наклонился и ткнулся губами в уголок его рта, — вот какими должны быть поцелуи на ночь, — сказал он, краснея, но сохраняя на лице озорную улыбку. Как бы оставляя пути отступления, возможность оставить все шуткой. Возможность оставить все, как есть. Но Джин так больше не хотел. Он выпутал руку из одеяла и успел схватить отступившего Рэпмона за запястье. Они встретились взглядами, и мир на секунду замер. Веки Намджуна трепыхались, словно он боялся моргнуть, а грудь тяжело вздымалась. Он перехватил чужую руку за ладонь и наклонился обратно, ткнувшись в этот раз в губы. Очень быстро, очень неловко, очень по-намджуновски. — Да, — сказал Рэп Монстр зачем-то, отстраняясь, будто это «да» что-то объясняло, а потом резво отскочил и сбежал из комнаты, по пути ударившись об косяк. — Да я в детском саду целовался взрослее! — шепотом крикнул в закрывшуюся дверь Джин и рухнул обратно на постель, хохоча. Он тискал в своих объятьях подушку в порыве переполнявшей его нежности и какой-то легкости, от которой хотелось скакать по комнате, как придурочному. «Вот, дурак», — он устроился поудобнее с подушкой в обнимку (а хотелось с кое-кем другим), а широкая улыбка все не хотела сходить с лица.