Вторые шансы не бесконечны

~•~

Полтора года назад.

      Солнце медленно катится к закату под углом около восьмидесяти или может семидесяти пяти градусов. Стив, нахмурившись, отводит от него взгляд. Глаза побаливают, все, что вокруг, становится одним лишь ярко-желтым пятном.       В пальцах крутится колпачок от закатившейся под книжный стеллаж ручки. Он не знает, что ему теперь делать.       Со стуком отложив его на подоконник, мальчишка трет закрытые веки и поджимает губы. Учебный год только начался, прошло-то всего ничего, каких-то полтора месяца!..       У него проблемы.       На самом деле одна, но весомая. Как известно ничто не предает слову большей весомости, чем множественное число…       Поэтому у него проблемы.       В библиотеке пусто. Даже, скорее, пустынно. Ему постоянно кажется, что вот-вот прокатится перекати-поле, а затем подует ветер и песочные барханы медленно перетекут на полметра в сторону.       Да, в библиотеке пусто. Он приходит сюда каждый день после уроков, и он всегда один.       Многие считают, что начало года — продолжение летних каникул. Еще больше людей думают, что весь учебный год — летние каникулы.       Стив пускает усмешку, качает головой.       Лезть за укатившейся ручкой бесполезно, только пыли на джемпер соберет, а потом будет выглядеть, как… Перекати-поле?.. Возможно.       Значит остается только вернуться за стол, вытащить из кармана с запасными ручками новую и продолжить изучение латыни. Но у окна так хорошо…       Он видит пустое футбольное поле, небольшой пролесок, что за ним, и деревья. Их листву колышет легкий теплый ветер, и Стиву кажется, что он чувствует его дуновения на своем лице.       Вздыхает.       В моменты посиделок тут, ему кажется, что школьная программа — самая скучная и ужасная вещь в мире. На самих уроках еще терпимо, но здесь, среди пыльных полок, заставленных знаниями и науками всех мастей и видов…       Находясь в десятом, Стив даже не переживает о предстоящих выпускных экзаменах. Всю школьную программу он уже выучил, теперь взялся за университетскую.       Если за два года успеет выучить и ее, то получит высшее экстерном. Это было бы неплохо.       Особенно когда на встрече выпускников пару лет спустя, он увидел бы лица своих одноклассников и лицо Б… Нет. Подожди. Постой.       Брови сходятся где-то у переносицы, губы сжимаются в ниточку.       Футбольное поле уже пустое, а значит скоро он придет. Он придет, затем они поговорят.       Стив хотел бы наврать себе, что все будет в порядке, но знает, что все изменится. Уже изменилось. Он изменился.       Письмо с откровенными посланиями, со словами, с запятыми и точками, прожигает его задний карман. Руки так и тянутся взять его, перечитать, но на самом деле выбросить.       Если Баки скажет, что это ложь, Стив готов забыть и вернуться назад. Он действительно сможет это сделать ради Бакса, он знает.       Только если тот скажет, что это ложь. Чертова дурь. Беспросветное вранье.       Скрестив руки на груди, мальчишка зажмуривается, но когда открывает глаза все остается по-старому. Окно, за ним поле, сзади шум захлопывающейся дверь, шипение негодующего библиотекаря и шаги.       Раз-два.       Раз-два.       Как маятник. Как капли воды, стекающей с поднимающейся все выше чаши, на том самом устройстве для казни.       Как только вода вытечет полностью, лезвие отсечет ему голову и… Как же оно там называлось-то?       — Стив?..       Шепот крадется между полок, он встряхивает головой и поводит плечами. Все будет в порядке. Баки скажет, что это — фигня, а затем все будет в порядке.       — Стив, ты где?..       Он молчит. Ждет, пока друг сам его найдет, пока скажет что-то, заметив его, пока подойдет и коснется…       У Стива под кожей, будто бы лава вскипает. Сама кожа, как истончившаяся гранитная порода, покачивается на обжигающих волнах.       Ему до одури хочется узнать, что он почувствует, когда Барнс дотронется до него. Ведь теперь, — пока что, Стив, пока Баки не опровергнул, — все иначе, чем хотя бы утром и…       Он просто хочет удостоверится, что не отшатнется. Что не почувствует неприязни. Что не захочет развернуться и ударить лучшего друга.       — Ох, вот ты где?.. Спрятался, ужас просто, — его голос так близко, что хочется обернуться и заглянуть в знакомые глаза. Только бы увидеть там хитрый прищур и ничего больше, только бы…       Прежде чем письмо перекочевало в его карман, Стив прочел его три раза. Стив три раза пытался привести себя в чувство ингалятором и водой.       А сердце все продолжало биться, как сумасшедшее, и он… Он просто путался. В собственных же ногах/руках/мыслях.       И до жути надеялся, что это не правда, что все — фальшь, потому что… А как реагировать-то? Какой ответ он должен дать на такой раздражитель?       Это ведь не плохая оценка. Это не масштабная катастрофа. Это не чья-то смерть.       Это его лучший друг и он… Он просто…       Сильная ладонь опускается на его плечо и чуть сжимает. Мальчишка стоит также, как и стоял, пол под ним не проваливается, черти не утаскивают его в ад. И он не думает о том, чтобы сбросить руку.       Все еще стоит.       — Что-то случилось?.. Ты хмурый.       Он становится рядом. Бок о бок.       На миг Стив чувствует то самое «я с тобой до конца», но миг заканчивается слишком быстро. Вздохнув, он разворачивается и идет назад к столу, за которым остались его книги. Сильная ладонь безвольно соскальзывает, прикосновение разрывается. Стив кидает:       — Нужно кое-что обсудить…       Бакс отзывается через мгновение:       — Что-то с матерью?.. Я могу как-то помочь?..       Ему бы хотелось спросить тоже самое. Может ли он как-то помочь? И что вообще нужно делать в такой ситуации? Что сказать, как себя повести?..       Хотел бы он знать. Тогда все бы вышло иначе.       Опустившись по разные стороны от стола, они усаживаются на стульях. Стив начинает нервно перебирать свои книги, а Баки прищуривается, уже поняв, что дело действительно важное.       Настолько важное, что напряжение вечно спокойного Стива видно даже невооруженным глазом.       — Стив… — сев ровно, он опирается локтями на поверхность и чуть придвигается. Мальчишка поднимает на него взгляд, замерев и, кажется, даже дыхание задержав. — Ты же знаешь, что можешь поговорить со мной о чем угодно, правда?.. Я…       Будто фокусник легким движением руки он вытягивает письмо из кармана и отправляет скользить по лакированной глади стола. Оно почти бесшумно долетает до другого конца, но Барнс успевает поймать.       Он же спортсмен. У него реакция… нормальная.       Тук-тук-тук.       Тук-тук-тук.       Раз за разом открывая и закрывая книги, он систематизирует их на две группы: те, что возьмет с собой, и те, что оставит тут. Рюкзак опять будет тяжелым, и ему придется нести эту ношу самостоятельно.       Вряд ли Бакс пойдет вместе с ним. И это видно уже по одному лишь выражению на его лице.       Сведенные к переносице брови. Губы, упрямо и зло сжатые.       Это все-таки для него неожиданность. Да уж.       Не то чтобы Стив действительно в это верил, но вариант того, что это письмо Баки подкинул нарочно все же был… Попросил ту девушку, что подошла к нему на одной из перемен, передать его.       Сообразил какой-нибудь глупый предлог, а потом нашел дурочку, которая купилась.       Все просто. Бакс никогда не был обделен вниманием, ни тех, ни «этих». Найти шестерку ему труда не составило, да и…       Стив не может не смотреть, как друг аккуратно берет письмо, сложенное в виде конверта, а затем разворачивает его. Медленно, чуть пугливо, он, похоже, все еще не верит, что слова внутри писаны его рукой.       До того как взглянуть, до того как вчитаться, Барнс спрашивает:       — Кто?       Стив вздрагивает, книга подскакивает в его руках и чуть не падает на пол. Грохочет по столу.       Где-то за стеллажами шипит библиотекарь. Он сам заливается краской, судорожно сглатывает.       Баки тянет к нему руку, негромко начинает:       — Стив, послушай…       Он отскакивает, как ужаленный, подрывается на ноги. Ножки стула скрипят по полу, шуршат и царапают его.       Выпаливает:       — Там… Там девчонка из какого-то класса… Я… Я не знаю, она просто пришла и… Пришла, сказала, это мне и… Она просто отдала это мне, оно… Оно было открыто и…       Задыхается. Судорожно хватает ртом воздух. Грудная клетка скачет, будто на батуте.       Баки подрывается, уже хочет кинуться к нему.       — Стив!..       — Стой на месте.       Он сгибается пополам, упирается одной рукой в колено, а другую выставляет. Задерживает воздух до темных пятен перед глазами.       Это все не реально… Не реально… Почему он до сих пор не опровергнул? Почему не рассмеялся? Почему смотрит так побито и жалко?!       Нет-нет-нет-нет! Нет, пожалуйста, не надо!       Этого не может быть! Такое просто… Просто не может… Не с ним!       Паническая атака не набирает мощи. Заканчивается.       Он выпрямляется. Говорит спокойно, размеренно и четко. Берет себя в руки, в общем.       — Оно было распечатано.       Барнс бледен, по-настоящему напуган. Он быстро шарит по его лицу, ищет следы… Чего-то. Затем сжимает челюсти и садится. Говорит:       — Ясно.       Роджерс кивает. Аккуратно поднимает рюкзак, ставит на стул и складывает в него книги. За стол больше не садится.       Баки не столько читает, сколько просто смотрит на исписанный лист. С силой сжимающиеся пальцы чуть мнут его там, где держат.       Проходит десяток минут, прежде чем он сам говорит:       — Скажи хоть что-нибудь.       Стив говорит это, смотрит на него, прячется за задвинутым стулом. Бакс поднимает на него глаза, хмурится, будто непонятливо.       — Что я должен… Что должен сказать?       — Разве это не очевидно?.. — мальчишка хмурится, чуть отшатывается, кривя губы. — Опровергни. Просто опровергни, и мы сможем…       — А если я не могу?       — Нет, все будет в порядке. Мы забудем этот инцидент, все будет в порядке, тебе просто нужно… — Стив до белеющих костяшек сжимает металлические прутья на спинке стула, поджимает губы.       Баки перебивает.       — Я не могу опровергнуть. Стив.       Раздельно. Медленно. Четко.       Где-то над входом часы отбивают ритм времени. Библиотекаря не слышно. Ровно до того момента, как кто-нибудь не нарушит тишину, на самом деле. Тогда его шипение, подобно шквальному ветру, пронесется меж стеллажей.       Стив смотрит на Бакса.       Баки смотрит на Стива.       Один из них отшатывается. Не в реальном мире, но в своей голове. Он зажимает уши руками, зажмуривается и убегает.       Трусливо. Как крыса, что чувствует под лапами влагу и чует чужие крики об утопающем судне.       Баки говорит:       — Да. Да, Стив, — он аккуратно складывает письмо, переворачивает распечатанной частью вниз и сдвигает на середину стола. Теперь оно будто камень преткновения. — Это правда.       Баки говорит:       — Все, что здесь написано. До последнего слова, Стив, — он проходится пальцами сквозь волосы, поправляет рукава рубашки, изредка и мельком пробегается взглядом по его глазам. Но внутрь пробраться не может. Теперь ему туда уже никогда не будет ходу. — Я могу ответить за это.       Баки говорит:       — Я тебя ни о чем не прошу. И ответа не прошу, Стив, — часы все тикают и тикают. У мальчишки начинает дергаться глаз. Он хочет убежать так же, как бежит внутри себя. Быстро и без оглядки. — Я все еще твой друг и хочу им остаться.       Баки говорит…       Стив говорит. Перебивает, чуть не срывается на крик, боится на него сорваться, все еще хватается за спинку стула.       — Это все… Это какой-то розыгрыш, да?.. Это не смешно, Бакс!.. Это глупо, ты же знаешь!.. Не делай…       — Стив, я — гей. Это не розыгрыш, — он поднимается, но больше руки не тянет. До него, наконец, доходит, что происходит. Он, наконец, понимает, что больше ловить здесь нечего. Их дружба только что разрушилась. — Оно лежало у меня в шкафчике уже год. Видимо, выпало, когда я доставал учебники. Я не хотел расстраивать тебя. Извини.       Он подхватывает рюкзак и не бросает последний взгляд. Стив срывается.       — Ты так просто уйдешь?! Вот так!.. Так просто!       — Я все еще твой друг. Я буду им до конца. Как только поймешь, что тоже все еще хочешь остаться моим другом, — у тебя есть мой номер.       Библиотекарь шипит, а Баки… Его Баки… Его гребаный Джеймс Бьюкенен Барнс просто уходит! Шаг за шагом, шаг за шагом!       И это гребаное письмо!.. Он оставил его на столе. Оставил, чтобы Стив забрал, чтобы он, черт побери, забрал его, как напоминание о том, что его гребаный друг просрал их дружбу, влюбившись! Влюбившись в него!       Дверь хлопает, закрываясь за спиной. За его сильной, широкой спиной.       Когда они устраивали выходные ночевки, Стив так любил ложиться к Баки под бок, прижиматься к его теплой спине своей и… Блять! Все это время Баки, Бакс, Джеймс Бьюкенен… Он все это время был геем и он был влюблен в него!       Схватив кусок бумаги, мальчишка свирепо разрывает его, кромсает на части, а затем швыряет на пол. Уцепившись за спинку стула, опускается на корточки и пытается дышать.       Он даже не знает, что было бы лучше: узнать раньше или не знать вовсе. ~•~       Он сидит.       Мама готовит незамысловатый ужин, в легком танце перемещается по кухне и что-то мурлычет себе под нос. У нее хорошее настроение, легкая улыбка на губах и совсем никаких мыслей по поводу того, отчего на лице ее мальчика такое выражение.       Он сидит.       Кухонный стол чуть плывет перед глазами, но Стив убеждает себя, что это не слезы. Просто глаза подводят.       Он сидит.       Сейчас бы подорваться, побежать, заколотить кулаками в дверь дома Бакса и просто… Просто увидеть его. Просто попросить солгать, попросить сказать, что это все же розыгрыш.       Он потирает переносицу, вздыхает. Кусочки бумаги, в куче лежащие перед ним, немного вздрагивают от его дыхания и взволнованно затихают.       Тихие напевы матери скользят по нервам, оголяя их и действуя раздражающе. Стив потирает закрытые веки. Ужинать не хочется.       Он уже собирается подняться, как перед ним опускается тарелка с мясом, овощами. Прямо поверх жалких клочков чужих чувств.       — Мама!..       Он вскидывается, перехватывает тарелку до того как она опустится на стол полностью, а затем сдвигает ее в сторону. Любовно, заботливо сгребает в ладонь этот мусор, затем скидывает назад в небольшой пакетик.       — Выбросить?..       Она протягивает руку к прозрачному полиэтилену и впервые за весь вечер заглядывает ему в глаза. Стив дергается от нее как от огня, прижимает, нежно и бережно, мешочек чужого разломанного счастья к своей груди и полуотворачивается, в буквальном смысле закрывая его собой.       — Нет, ты, что, с ума сошла?!       Вырывается случайно, не нарочно, он округляет глаза, в коих мелькает отблеск злобы. Сжимает челюсти.       И только через секунду понимает. Становится растерянным.       — Стив?.. Как ты… Как ты так можешь, я же…       Она в ужасе делает шаг назад, прижимает руки к груди. Ее глаза наполняются слезами. Глаза, полные тоски, печали, но все же равнодушия.       Стив быстро откладывает пакетик и поднимается, берет ее руки в свои. Быстро говорит:       — Мам, я не хотел, слышишь… Я правда не хотел, сегодня день сложный и я… Прости меня, пожалуйста, я не думаю так на самом деле, мам…       Он тянется к ней, привстает на носочки и целует в лоб. Обнимает. Проходит пару минут, и женщина перестает дрожать. Кивает, выпутываясь из его объятий.       Говорит:       — Садись кушать, пожалуйста…       Стив кивает, зажмуривается, в остром желании дать себе подзатыльник, а затем опускается назад на стул. Опускается назад за стол.       Больше они не разговаривают. Ошметки бумаги внутри целлофана лежат по левую сторону от него. Стив раз за разом возвращается к ним взглядом.       Он еще не уверен… Он еще не до конца осознан…       Посыл склеить их вместе.       Или же выбросить. Сжечь. Высыпать кучу пепла Барнсу в лицо и…       В горле встает ком. Он не съедает и половины. Извинившись, поднимается.       — У тебя же все в порядке, правда?..       Он хочет рассмеяться. Вместо этого лишь качает головой, подхватывает частички своей собственной боли со стола и говорит:       — Конечно, мам. Все хорошо.       Это вечная ложь. Вечные декорации счастливой семьи из одного ребенка и одной матери-одиночки-шлюхи.       Он заходит в свою комнату, маленькую, без рабочего стола или стула, с одной лишь кроватью, приткнутой к стене, и шкафом с одеждой/книгами/разными вещами. Всего-то два на три метра или около того.       Он заходит, закрывает за собой дверь и прижимается к ней спиной.       Это происходит раз за разом. Его матери до него и дела нет, когда ему плохо или ужасно, когда сложно или слишком трудно. Она не то чтобы не любит его, просто не видит этого. Никогда не видит его проблем, полностью сосредоточившись на себе, на своей жизни.       И он не обездолен, только если материнской любовью. Он не обделен, только если участием матери в его жизни.       Затылок мягко бьется о деревянную поверхность. Стив зажмуривается, дышит сквозь стиснутые зубы.       Распахивает глаза — не видит. Видеть ему и не нужно.       Постель не широкая, но на двоих хватит. Она не слишком мягкая, не слишком удобная… Всегда, кроме той самой ночи. ~~~~~       Он молчит об этом два дня, но в итоге не выдерживает. От нервного и голодного истощения падает в обморок прямо посреди математики, стоя у доски.       Приходит в себя в медпункте. За задернутой шторой медсестра Карен объясняет кому-то, что с ним случилось и что делать дальше. Он пытается поднять руку.       Взглядом ищет часы.       Матери нет семьдесят пять часов и двадцать две минуты. Он не ел со вчерашнего утра.       — Да, хорошо… Да, я отвезу его домой…       Баки. Он здесь, он поможет ему, точно поможет и… Нет. Говорить нельзя, иначе он расскажет органам опеки и его мать лишат родительских прав.       Барнс не то чтобы не любит его мать, ему просто до тошноты отвратительно то, как она «заботится» о Стиве.       Стив садится. Руки и ноги налились свинцом, веки вот-вот схлопнутся.       Все будет в порядке, она ведь и раньше так пропадала. На сутки или…       Прошло трое.       Он верит, что вернется домой и мама будет там. Не обнимет, не спросит как дела, но хотя бы накормит и…       И все.       Все, что она делает, кормит его. Дает денег на одежду, перекусы и книги. Позволяет уходить на ночевку к Баксу.       Стив встает. Тут же хватается за шторку и чуть не обрывает ее, начиная падать.       По ту сторону кто-то тут же подхватывает, ловит. Всегда ловит. С самого детского сада или…       Ведь может же такое быть, что они знакомы еще с той, прошлой жизни? Может же?       Ведь их дружба, она… Она не то, чтобы абсолютна, но… Но…       — Хей, нормально?.. Я могу понести тебя, если хочешь…       Конечно же, он не хочет, но Бакс говорит это так, будто бы нести своего слишком слабого друга на руках через всю школу — это нормально.       И вот все тут.       Он мотает головой, пересушенным наждаком проходится по полости рта и сглатывает вязкую слюну. Поставив его ровно, парень подает бутылку с водой.       Медсестра отпускает их, Баки обещает ей проводить Стива до дома и проследить за ним.       Удается выполнить обещание лишь на половину.       До дома они доходят в тишине, заполненной редкими монологами Баки. Он пытается узнать, расспросить, убедить открыться…       Достигнув квартиры, Стив закрывает дверь прямо перед его носом. Прижимает лбом, зажмуривается, роняя горячие слезы и слушая, как друг матерится, стучит, кричит.       Он пытается позвонить: сначала в дверь, затем на телефон. Стив просто съезжает на пол, прямо там, в коридоре, и пытается притвориться, что паническая атака идет мимо. Что сегодня она не замечает его. Что сегодня они — не друзья.       Маминой обуви, маминой куртки… Ничего маминого в прихожей нет.       Разозлившись, до ужаса, до ярости, Баки уходит. Пинает дверь напоследок.       Стив безмолвно трясется в рыданиях, поднимается, держась за стену и стараясь перетерпеть спазмы, скручивающие живот.       Он умный мальчик. Он мальчик верующий.       В данный момент он верит, что если лечь спать, если заснуть, если положить голову на подушку… То потом можно, наконец, увидеть, что мама дома.       Потому что к вечеру она точно вернется. Не может не вернуться.       Все ее вещи всё еще в ее комнате. Все ее безделушки, вся ее одежда.       Ну и что, что куртки нет?.. Так ведь и должно. Когда уходишь куда-то, надеваешь куртку, чтобы было не холодно. Так ведь и должно…       Он валится на постель. Сжимает в руке телефон, продолжающий тихо пиликать от звонков Бакса, а затем ныряет в пустой, глухой и до спазмов болезненный сон.       Ныряет, проваливается… Просто закрывает глаза и делает вдох.       Проходит буквально миг, но на деле солнце уже давно скрылось за горизонтом. Он просыпается, сглатывает желчь, сглатывает горечь.       Телефон больше не звонит. Всего чуть больше сотни непринятых. Все от одного абонента.       Стив поднимается и, медленно переставляя слабые ноги, выходит в коридор. Квартира пуста. Ни звука, ни шелеста.       Он обходит все комнаты в тупой, упертой надежде. Включает свет везде.       Будто боится, что не заметит ее, но…       Пусто. Он останавливается где-то недалеко от прихожей. Мутными, влажными глазами смотрит на дверь.       Не чувствует, как набирает номер. Не слышит гудков.       — Да, черт тебя подери, что за хрень ты творишь, идиот, я, блять!..       Поток матов, поток злости… Но Баки хотя бы здесь. Он хотя бы не сбежал. Неизвестно куда. Неизвестно насколько.       Стив шепчет:       — Б-баки…       Парень на том конце затыкается, будто кто-то перерезает провода связи. Но ведь это сотовые и… Ах, к черту, проехали.       Стив падает на колени, потому что ноги больше не держат, и в оглушительной тишине шепчет:       — Она ушла, Б-баки…       Секунда тишины, а затем по ту сторону что-то падает. Барнс начинает носиться по комнате, собираясь и одеваясь. Прежде чем бросить трубку, рычит:       — Я возьму отцовскую машину и буду через десять минут, слышишь?! Просто дождись меня, окей?! Просто дождись.       Стив кивает. Моргает.       Телефон выскальзывает из пальцев, падает, но не разбивается. Просто падает.       Он прячет лицо в ладонях, взвывает чуть ли не навзрыд.       Где она?.. Она же жива, правда?..       Почему она ушла от него?.. Она не любит его?..       Что в нем не так?.. Он же отличник, болеет только часто, но…       Где она?.. Она же жива?..       Почему она ушла, почему бросила его, оставила вот так, на произвол судьбы и даже, даже…       Он не замечает времени. Судя по ощущениям, желудочный сок будто уже начинает разъедать его органы, причиняя адскую боль. Голова пульсирует, толчками качая кровь по его венам. Ноги немеют, слишком долго находясь в одной позе.       Уже не стоны, лишь хрипы. Ему хочется, чтобы это прекратилось, но он ничего не может с этим поделать. Просто всхлипывает раз за разом, утирает слезы и сопли уже и так влажными ладонями.       Звонок в дверь встряхивает. Стив подрывается, даже не смотря в глазок, распахивает дверь.       Это Баки, но мальчишка отшатывается. Отскакивает. Смотрит пару секунд ошарашенно, а затем просто зажмуривается. Слезы текут с новой силой, он утирает их кулачками, пытается перестать плакать, потому что это стыдно, он же парень и…       Барнс закрывает дверь, скидывает рюкзак и тут же притягивает его в свои объятья. Целует в макушку, прижимает крепко-крепко.       — Тшш… Давай, соберись… Она вернется, слышишь?.. Точно вернется… Как же она может уйти от тебя, а? Как от тебя вообще хоть кто-то может уйти…       — Давай же, слышишь… Все будет в порядке… Я здесь, я принес тебе еду… Все будет в порядке, ладно?.. И я никуда не уйду… Я никогда-никогда не уйду…       — Ну же, не плачь… Давай, тебе нужно дышать… Я не готов к очередной панической атаке, ты же знаешь, как сильно они меня пугают… Вот так… Давай, сейчас я сделаю тебе чаю… Или лучше какао, слышишь?.. Сделаю тебе твой любимый какао, и все будет хорошо…       — Я могу остаться на ночь, ладно?.. Могу провести с тобой весь завтрашний день, хорошо?.. Буду вместе с тобой ждать, пока она придет и… Тшш, нет-нет-нет… Она придет, слышишь?.. Я уверен, что она придет, Стив… Я точно-точно знаю…       Он держит крепко. Даже когда мальчишка начинает вырываться, захлебываясь болью и горечью, он держит его, пережидает это вместе с ним и прижимается щекой к макушке.       Шепчет о том, что все будет в порядке. Не может быть не в порядке.       Стив верит. С глазами на мокром месте, садится за стол и смотрит, как Баки что-то готовит. Он не запоминает что это, не чувствует вкуса, но все же съедает полностью, потому что Баки убеждает, что так нужно.       Какао не помогает от слова совсем, но Стив выпивает его. Чуть солит парой капель из своих глаз, не замечает, как друг утирает их уголком салфетки.       Он не замечает вообще почти ничего. Оказавшись в постели, в темной комнате, прислушивается, как Барнс прибирается на кухне, а затем пытается умоститься там же, на узком диванчике.       Затихает.       Стив лежит, почти не дышит, а потом, спустя десяток минут, замечает, что опять плачет. Просто слезы все катятся и катятся. Он утирает их, раз за разом. Уже не кричит и не рыдает.       Тихо скулит, как раненное, смертельно раненное животное.       Чтобы встать, требуется время. Чтобы на ощупь добраться до кухни, сквозь темноту коридора и собственной комнаты —  тоже.       Он тянет рукав кофты Баки. Тянет и тянет.       Тот уже давно открыл глаза и смотрит. Ждет.       — Ты… Ты не мог бы… Я просто, просто не могу… Они все катятся, и я… Я не могу один… Это всего на одну ночь и… Я…       Вздох, шорох. Его сильные, заботливые пальцы проходятся по светлым волосам, сам Бакс поднимается и идет следом за ним.       Кровать узкая, но и они еще не такие уж большие. Стиву всего четырнадцать с половинкой, Барнсу пятнадцать с хвостиком. Он сам все еще до жути и болезненности худ, а Баки еще только-только начал набирать мышечную массу.       Прежде чем лечь, парень снимает кофту, одергивает футболку. Он сам молчит, никак на это не реагирует. Только устроившись, отворачивается к стене.       Баки ложится рядом, тоже поворачивается к нему спиной.       Они вроде засыпают, но на самом деле просто молчат.       Стива хватает не надолго. Он разворачивается, утыкает лбом между чужих лопаток и сорвано дышит. Давит всхлипы в зародыше, кривит губы, зажмуривает глаза.       Сам не понимает, как мелко выстукивает указательным пальцем рваную дикую дробь на чужом теплом плече. А затем шепчет:       — Она же… вернется?..       Голос дает петуха еще на первом же слове, и он закрывается, прячется в собственных пальцах/кулаках/ладонях. Тоскливо скулит, срывается на сдавленные хрипы.       Баки разворачивается, обнимает его. Прижимает к себе, укрывает одеялом.       Шепчет:       — Конечно же, вернется, слышишь… Она не уйдет от тебя… Она…       — Т-ты… Не уходи от… От меня, слышишь?.. Только не уходи… От м-меня…       — Тихо… Тшш, глупенький… Куда же я уйду… — он гладит Стива по голове и прижимается щекой к его макушке. — Никуда я не уйду…       За окном взвывает какой-то пес, машина заливается включившейся сигнализацией. Тонкие шторы пропускают свет звезд. Фонарь слишком далеко, чтобы его яркость мешала спать. Окно закрыто.       Стив засыпает через десяток минут, все еще держится за него, за его футболку. Баки засыпает чуть позже, выпускать его из своих объятий даже не собирается. ~~~~~       Тогда на следующее утро мать все же вернулась. Веселая, трезвая и спокойная.       Стив еле удержал Баки, — в прямом смысле, удерживал его, упираясь пятками в пол, — чтобы тот не ударил ее. Чтобы не наговорил грубостей.       Он фыркает, утирает влажные глаза, а затем делает шаг. Его постель все та же. Не слишком мягкая, не слишком широкая.       Он усаживается на нее, подгибает под себя ногу и откланяется чуть назад, чтобы включить ночник.       Пару раз мигнув, тот загорается, освещая покрывало и небольшой пакет с кусочками бумаги. Стив аккуратно укладывает рядом скотч и ножницы.       Он знает, что не должен этого делать. Знает, что будет лишь больнее, но…       Ему так хочется сложить кусочки вместе и найти хоть одну зацепку. Хоть что-то, что поможет ему вновь стать другом для Джеймса Бьюкенена Барнса. ~•~