Вторые шансы не бесконечны

If I could breathe, I’d be free Если б я мог вдохнуть, я бы освободился And I’d get high, I’d turn water to wine Употребил бы, я б превращал воду в вино, If I could be, I’d breathe free at last Если бы мог, я б, наконец, вдохнул And I’d get high, I’d get so high И я бы балдел, ловил бы кайф, I’d get so high if I could breathe… Ловил бы кайф, если бы мог вдохнуть…

Kongos — Repeat after Me ~•~       Он пришёл в себя неожиданно спокойно и тихо. Услышал тихий-тихий писк, начал тянуться к нему всем своим существом и в итоге услышал его во всю силу.       Открывать глаза не стал, но почувствовал руку в своей руке. Точнее руку, что держала его собственную.       Рука эта была тёплой, и словно воплощала тот эфемерный спасательный круг… Чувствуя, что его держат, Стив просто не мог позволить себе провалиться в сон вновь. Провалиться куда-нибудь глубже тем более.       Не открывая глаз, не так просто понять, что вокруг, и поэтому он концентрируется на чувствах. Не на тёплой ладони, но на хлопковой тонкой невесомой рубахе и слишком тяжёлой простыне поверх. На наморднике с подачей кислорода на лице.       Дышать не хочется. Открывать глаза и того пуще.       Он не видит выхода, потому что выхода нет. Теперь он не ощущает потерянности, лишь спутанность. Все так смешалось, Стив уже не понимает, что происходит, зачем и почему.       Он не ломается. Уже сломался. Глаза увлажняются раньше, чем он даже их открывает, и ему кажется, что ещё никогда в жизни он не чувствовал себя таким слабым и жалким.       Дело не в воспоминаниях о хрусте и толчке, о толчке и хрусте. Дело не в той тьме, что он встретил, потеряв сознание.       Дело не во всем том, что произошло до этого.       Сейчас кажется, будто бы все, что он делал до этого, изначально было неправильно. С самого его рождения все было неправильно.       Дело не в Баки. Дело никогда не было в Баки.       Стив все ещё не открывает глаз, но ощущает, как его начинает потряхивать. Он пытается не концентрироваться на своих последних воспоминаниях, но больше ему концентрироваться не на чем.       То, что было до, причиняет боль: Баки, который не смотрит на него, Баки, который не говорит с ним, Баки, который… А что будет дальше?.. Какие воспоминания его ждут впереди?..       В начале марта Стив думал, что, потеряв Баки, переживёт это. Да, он был готов к тому, что будет трудно и больно, и горько, но… Внутри его корчит от боли будто бы во время обряда изгнания дьявола. Его выгибает, внутренности скручиваются, переплетаются, а конечности искривляются.       Он — марионетка Баки. А тот просто забыл, что все ещё дёргает за ниточки, и ушёл по своим делам.       Сконцентрироваться на настоящем сложно, но он старается. Старается не думать о боли, о скребущей в груди агонии. Где-то вдалеке, в коридоре, ходят люди. Они переговариваются, плачут и смеются. А приборы все пищат, и пищат, и пищат…       Слеза, одиноко и слишком заметно, скатывается к виску, а его костяшки оглаживает тёплый большой палец.       Смешно и больно. Больно и смешно.       Он знает, кто это. Знает, почему он здесь.       Они, даже если захотят, не смогут отпустить друг друга. А быть вместе… Постепенно ему начинает казаться, что это уже ни в его, ни в чьей-либо власти — вернуть их с Барнсом тандем. Ведь даже сейчас они находятся не далеко, но и не близко. На расстоянии подобно вытянутой руке, но за миллиарды километров.       Он не хочет отпускать Баки. Он не может его отпустить. Но вернуть его назад… Это не эффект йо-йо, это не поводок, на другом конце которого маленькая чихуахуа — стоит дернуть, и она уже у твоих ног.       Если Джеймс Бьюкенен Барнс не захочет вернуться сам, Стив ничего тут поделать уже не может, только вот… Не будет ли слишком поздно, когда Баки вдруг обернётся к нему?..       Стив не знает. Он глотает слёзы, пытается дышать ровно и спокойно, а затем позорно всхлипывает, слыша:       — Я знаю, что ты очнулся. У тебя пульс сбился, Стив…       Имя. Как много может значить собственное имя, произнесённое другим человеком?.. Почему так много?       Извечные вопросы с очевидными ответами, но все же без них. Стив любит Баки, Стив знает об этом, но Стив не может признаться себе в этом.       Или может.       Боится или не боится.       Хочет или не хочет.       Храбрится или трусит.       Это кажется простым, но есть столько отягощающих составляющих, что иногда не то что определиться, даже вздох сделать сложно. Или открыть глаза.       Стив делает и то, и другое.       У его постели действительно сидит Баки. С мешками под глазами, с белками глаз, исчерченными сетью сосудиков, и с тоскливым, поникшим взглядом.       Стив поднимает слабую руку, снимает маску и делает первый нормальный вдох. Руку Баки не отпускает. Никогда не отпустит.       Молчание затягивается, но он не спешит разорвать его. Медленно, преодолевая боль, слабость и кучу проводочков, да трубочек, Стив переворачивается на бок. Закашливается, но берет ладонь Баки в свои руки.       Тот не говорит ни слова, но не отстраняется. Не отшатывается. Не отшвыривает его руку.       Тихо-тихо Стив шепчет:       — Что… Что с ним случилось?..       Отец Баки мёртв, но Баки здесь. Баки здесь, с ним. Баки держит его за руку.       Стив очень хочет верить, что когда-нибудь эта боль между ними закончится, но теперь он даже не уверен, может ли верить ещё хоть во что-нибудь. Бога нет, это уже и так понятно. Был бы, не позволил бы, чтобы его дети страдали так сильно… Или может они страдают, потому что и правда заслужили это?       Стив чувствует, как из уголка глаз стекает крохотная слеза, и зажмуривается. Сжимает ладонь Барнса сильнее. Цепляется за неё и него одновременно, потому что это последний оплот, последний рубеж и последний бастион.       Если он потеряет Баки, он потеряет себя.       — Ребекка сбежала, а у него сердце не выдержало. Но не волнуйся, её уже нашли, и… — его голос обычный и спокойный. Он говорит ему не волноваться, и Стив уже даже не пытается отговорить себя слышать эту невероятную заботу.       Он погряз по самую макушку и уже ничто не способно его вытащить. Он безнадёжно влюблен в Джеймса Бьюкенена Барнса, и кажется, будто бы он родился только для этого, но… Даже здесь он оплошал.       — Почему ты тут?..       Стив не хочет перебивать. И перебивает. И плачет.       Баки вздыхает так невероятно глубоко и тяжко, будто бы он, Стив, самая главная его проблема. И это определённо самое глупое/правдивое туше.       — Потому что я твой брошенный сторожевой пёс, Стив. Куда же я могу от тебя деться?..       Он не отвечает, лишь зажмуривается сильнее. А затем начинает шептать. Шепчет быстро и будто пьяно, ведь знает, если остановится, не скажет уже никогда.       — Я без тебя не могу… Жизни без тебя не представляю, слышишь?.. Ну совсем, совсем никак, Бакс… Я не думал, что это так глубоко, но… Но я правда сожалею… И я не знаю, как мне ещё загладить свою вину перед тобой, я… Я просто хочу, чтобы эта боль закончилась… Я не хочу больше делать тебе больно… — подтягивая колени к груди, он давится хрипом, потому что в его ребрах, похоже, появилось пара трещин. Но все же он продолжает шептать. До конца, до бесконечности. — Я… Я готов на все… Все, что ты захочешь, я… Только не уходи от меня, хорошо?.. Просто не уходи и… И делай, что хочешь…со мной.       Это больно. Не ему и не им обоим, но его любовь — больно. Его любовь сама по себе больная. И больше нет никаких характеристик, их просто не осталось. Стив сжимает его ладонь, — теплую, большую и мягкую, — двумя своими, — бледными, костлявыми и холодными, — а затем слышит, как Баки повышает уровень обезболивающего.       Он молчит, нажимает кнопку несколько раз. Стив ощущает ещё большую лёгкость, и боль уходит, но лишь физическая. За миг до того, как пропасть в невесомости сна, он сжимает веки и закусывает губу. Сквозь дрожь и безмолвные рыдания шепчет:       — Пр-рос-ти… ~•~       Его выписывают. День, два, неделя… Ребра кое-как срастаются, мучения не заканчиваются.       Всё возвращается на круги своя.       Он держит спину прямой. Он держит подбородок на пару градусов выше.       По ночам уже не плачет, но тихо-тихо поскуливает. Пытается зажимать рот ладонью, но боль от этого не проходит. Лишь становится сложнее дышать.       Но не так сложно, как, когда он возвращается в их с Баки квартиру и понимает, что теперь они снова живут вместе. И Баки снова с ним не разговаривает.       Стив пытается. Правда пытается и вставать по утрам, и не смотреть в зеркало, и не смотреть на Барнса, и… Пора экзаменов встает поперёк горла, и первый из них он попросту пропускает. Просто не приходит, и всё.       Небо на землю не падает.       В тот день Стив просыпается вовремя, но не может выбраться из-под одеяла. Ребра не ноют, если вовремя выпить обезбол. Сердце не болит, если притворяться все ещё спящим.       Он тайно и тихо надеется, что Баки заметит его состояние и придёт к нему, но этого не происходит. Ему никто не звонит. К нему никто не приходит.       Ровно в тот миг, когда в школе ученики берут в руки ручки/карандаши/себя и начинают решать тесты, он поднимается с постели. А затем, не сделав и шага, падает в обморок.       Это не истощение, только если моральное. Это не от боли в грудине, только если в самом тёмном уголке его ссохшегося сердца.       Проснувшись, Стив слышит радио, играющее на кухне, и чувствует все ещё теплую грелку под боком. На тумбочке стоит сок, он сам накрыт одеялом.       Это Баки. Баки снова нашёл его, Баки снова позаботился о нем. Баки…       Все, что он может — скрутиться маленьким, костлявым и жалким эмбрионом и заплакать. Все, что он может — ничего. ~•~       — Ты думаешь…это хорошее решение?.. — его тело и душа истощены. Он стоит и по-глупому смотрит на удостоверение с чужим именем и датой рождения. Но со своим фото.       В любой лжи должна оставаться частичка правды. Как гнусно.       — Тебе нужно расслабиться. Просто слушайся меня и старайся не потеряться. — Локи кивает, и тащит его в сторону входа. Стив доверяет Локи и просто отключает голову.       Прошло уже несколько недель. Прошло уже слишком много. Экзамены позади, Баки — выпускник, он сам — ничтожество. Ничего не изменилось.       День-два и Барнс уедет. Уедет и больше не вернётся.       Стив все ещё плачет по ночам, плохо спит и мало ест. Стив все ещё убеждает себя, что могло быть и хуже. Как такового примера этого самого «хуже» у него нет, но все же… Он старается не раскисать. Он старается.       И если ещё неделю назад, — когда Барнс уехал на свои последние соревнования, — ему казалось, что теперь-то все изменится, то… Сейчас ему уже ничего не кажется.       Баки уезжал безразличным. Баки вернулся ещё и злым. Стив знал его достаточно хорошо, чтобы различать такие вещи в тончайших деталях и движениях, но Стив ничем не мог помочь.       Стив перестал надеяться. Стив лишь стал больше стараться.       Приодевшись в лучшие джинсы и обычно-белую рубашку, он «вышел в люди», а казалось будто «выжил из собственного разума».       Это был клуб и там было шумно. Уровень громкости превышал все возможные границы, а уровень гомосексуальности… О нем даже и говорить было нечего, ведь он превышал все возможные высоты.       Локи говорил, что ему нужно отвлечься, и Стив не то чтобы не сомневался в его словах, но…       Стив устал. Погряз в депрессии и безразличии.       Стив забрел в гей-клуб. Решил потерять что-то, чего уже давно не было, и попросту, хоть на секунду, перестать ощущать боль.       Он мог бы бояться, но спину прикрывал Локи. Больше тут добавить было нечего.       И цели напиться не было. Но он пил. Раз-два и в какой-то момент, час-два-три спустя, стало легко.       Во взгляде друга не было порицания, но и поощрения не было тоже. Он позволял ему, Стиву, напиваться так, будто бы знал какую-то великую тайну. Тайну, которая позволяла ему не бояться и не напрягаться.       — Я хочу…танцевать… — он не икал и определённо точно не знал, какой по счёту бокал/шот/стакан выпил. Локи следил за его заказами, так что волноваться все еще было не о чем.       За количеством Стив сам запретил ему следить ещё на входе.       — Танцпол твой!.. — лёгкая таинственная улыбка, но Стиву на самом деле и дела до неё нет. Какая к чертям разница, кто и что от него скрывает, если у него больше ничего и никого нет?! Он пуст и вокруг пусто, чёрт побери!..       Он делает шаг и идёт танцевать. С алкоголем все становится проще.       Стив больше не думает ни о Баки, ни о Джеймсе. Стив больше ни о чем не думает.       Стоит ему окунуться в потоки разноцветных софитов, как почти тут же сзади прижимается чужое тело. Стив откидывается назад, позволяет вести себя, позволяет положить руки себе на бедра.       Он убеждает себя, что не разревется прямо здесь, в центре пьяной, шальной толпы из-за того, что сзади не его Джеймс Бьюкенен Барнс. Он убеждает себя, что не нужно бояться чужих прикосновений. А ещё убеждает себя в том, что ему не нужен кто-либо, чтобы прикрывать спину и поддерживать.       Баки больше нет.       Его нет рядом, его нет в поле досягаемости.       Он больше никогда не улыбнётся этой своей улыбкой, которая сама по себе предполагает что-то большее. Он больше никогда не посмотрит так тепло и мягко.       Стив больше не сможет укрыться в его объятьях. Стив не сможет посоветоваться с ним. Стив не сможет поехать за ним в университет.       Стив больше ничего не сможет.       А Баки может все. Всегда мог. Он ведь и сильный, и здоровый, и смешной, и…       Глаза намокают. Он ничего не может с этим поделать, и поэтому закрывает их.       Хриплый прокуренный голос шепчет:       — Мне нравится, как ты двигаешься… Как насчёт покататься на моей машине, крошка?..       Стив в шаге от истерики, а алкоголь — монета с двумя плоскостями. Минуту назад он был легким, сейчас же он нестабилен.       И уже хочется ответить, как неожиданно его дёргает в сторону. Точнее назад.       — Эй, какого!.. — чужой голос звучит возмущённо, а затем раздается звук удара. Стив не оборачивается и все ещё танцует. Ему нет до этого дела, а внутри… Внутри появляется это дурацкое облегчение от того, что ему не придётся ехать на чьей-то машине и не придется вылизывать чей-то рот.       — Пошёл отсюда!.. И не лезь к нему больше, придурок! — другой голос звучит знакомо, но Стив не узнаёт его. Он все ещё слишком пьян и все ещё пытается запихнуть все свои глупые чувства как можно глубже.       Это как пытаться закрыть шкаф, в который напихано через край… В какой-то момент он просто откроется сам собой. И ты уже ничего не сможешь с этим поделать.       — Никогда бы не подумал, что до такого дойдёт… — новый голос не исчезает. Он такой мягкий и спокойный. Ему не нужно пытаться перекрикивать музыку, чтобы быть услышанным, но и хрипло шептать на ухо не нужно, чтобы привлечь внимание.       Стив вздыхает, когда лопатки касаются чужой груди. В этот раз в него не вжимаются бедрами и не пытаются так вульгарно трахнуть через одежду. На бока опускаются тёплые, даже через ткань рубашки, руки, а затем они обнимают его поперёк живота.       Стив запрокидывает голову, видя на обратной стороне век отсветы прожекторов, и вздыхает. Неожиданно становится так спокойно, когда обоняния касается тонкая ниточка знакомого запаха.       Он не помнит его, но думает, что знал когда-то. В прошлой жизни, наверное, когда мог улыбаться и не плакал так часто, будто бы девчонка с играющими гормонами.       — И вот зачем ты пошёл сюда, а?.. Послушал этого пройдоху… Напился… — рядом с ухом голос делает шумный долгий вдох, и у Стива сердце так больно сжимается, что губы вздрагивают.       Он не может и не успевает закрыться от воспоминания, как Баки любил закрываться носом в его волосы, когда они, валяясь друг на друге, устраивали кино-вечера. Колени подгибаются.       — Хочешь, я отвезу тебя домой?.. Тебе больше нечего здесь делать, Стив…       Его имя звучит знакомо, но он не помнит, чтобы говорил его. И он не концентрируется на этом.       Не концентрируется на том, откуда голос знает, где он живёт.       Все кажется незначительным и слишком простым. Этот парень, что позади, внушает доверие.       Стив сжимает его предплечье своими прохладными пальцами и тихо шепчет:       — Я согласен…       Парень позади внушает доверие. Его присутствие дарит успокоение и расслабленность. И Стив, судорожно сглатывая и цепляясь за его теплую ладонь, понимает, что, похоже, нашёл того, с кем мог бы попробовать.       Они прорываются сквозь толпу, и парень держит его крепко. Не до боли, но все же так, чтобы не потерять никогда-никогда.       Стив убеждает себя не бояться и надеется не оплошать. Все-таки секс — это просто секс. А целоваться он и так умеет.       Душный клуб по сравнению с чистой, тёплой улицей, как отчуждение Барнса и его поцелуи. Несравнимо.       Стиву не приходится бежать, потому что парень, что все еще держит его за руку, никуда не торопится. Он выводит его наружу спокойно, неспешно. Выводит так, будто бы совсем не собирается украсть его на эту ночь. На эту и несколько следующих?.. Возможно.       Уже завтра к полудню он скорее всего протрезвеет, и останется лишь надеяться, что этот парень не выкинет его на улицу в тот же миг. Все же он довольно…мягок и осторожен прямо сейчас.       И не похож на тех, кто привержен к одноразовые связям.       Хоть и судить так довольно опрометчиво, Стив не слишком заботится о том, что будет. Парень, лицо которого определенно слишком красиво, доводит его до парковки, а затем останавливается рядом с мотоциклом. Пару неловких минут спустя, Стив уже обнимает его за талию и ловит светлыми прядями встречный ветер. Спина парня такая широкая, что… Он не будет говорить этого вслух, возможно, никогда, но все же если у них выйдет довольно хороший вечер, Стив действительно был бы не против и после оставаться за такой широкой и сильной спиной.       Отрицать нельзя: все, что он будет делать дальше — искать замену Баки. Второго такого же Стив никогда не найдёт, это и так понятно, но хотя бы что-то похожее… Попытаться стоит.       Вот у этого парня, например, широкая, тёплая спина и нежная осторожность в каждом движении. До Баки ему далеко, ведь в Баки и нежности больше, и спина у него чуть уже, но все-таки это хоть что-то. Хоть какая-то попытка жить дальше.       Они едут не долго, но и не коротко. Стив успевает расслабиться и окунуться в алкоголь в собственной крови, наконец, полностью. Он больше ни о чем не заботится: ни о том, что его ждёт, ни о том, как ноет сердце о мысли, что… Нет. Мыслей нет. Желаний нет. Ничего нет.       Парень тормозит у одного из подъездов спального района, помогает ему слезть с мотоцикла и определённо не ожидает, что Стив упадёт к нему в объятья. Упадёт, обнимет и, привстав на носочки, тихо, смущённо прошепчет:       — Ты же…возьмёшь меня…этой ночью?..       Стив не знает, откуда у него столько храбрости, но уже в подъезде понимает, что это было лишним. Парень ему так и не ответил, а он сам… Неожиданно засомневался, что делает все верно.       Поднимаясь по знакомой лестнице, Стив судорожно пытается найти пространство для отступления. Ведь его Баки ещё не уехал. Его Баки все ещё где-то там в их квартире. Он точно ждёт и точно волнуется.       Часы давным-давно пересекли рубеж полуночи.       Они заходят в квартиру, Стив зевает и незаметно оглядывается. Осторожно разувается, ставя кеды с краю.       Он уже хочет спросить, где он мог бы переночевать на диване или может на стуле в кухне, как парень неожиданно оборачивается, подхватывает его за руку и подтаскивает к себе. Жёстко перехватив пальцами подбородок, целует.       Стив не успевает сориентироваться, лишь замечает, что осторожность пропала из его движений. Но появилась жажда, неутолимая и повсеместная. Она в касаниях пальцев, что резко оглаживают плечи, пробегают по спине и опускаются на ягодицы; она в прикосновениях губ, что прихватывают его собственные, игриво ласкают, желая пробраться глубже, глубже… До самого сердца. До самой души.       Парень вжимает его в стену и беззастенчиво проскальзывает языком в его рот. Стиву нравится этот напор, который все же оставляет ему пути к «бегству», но и не нравится одновременно.       Это не Баки. Это должен был быть он, но это не он.       — Ст… Стой!.. Стой! — он упирается в грудную клетку парня ладонями и толкает. Тут же отворачивается, отплевываясь и пытаясь набрать больше воздуха.       — Почему же?! Ты ведь сам этого хотел, мм?! — парень, похоже, зол. Стив его понимает, он бы тоже разозлился, если бы перед его носом повертели сладким, а затем отобрали. Но неожиданно он чувствует, как шеи касаются все ещё до дикости жадные губы, и вздрагивает.       Нет. Это ему не нужно. Ничего ему не нужно.       — Я… Я перепутал… Я… Я занят, у меня… У меня есть парень! — крик получается довольно громким, а парень замирает. Каменеет, вцепляясь в его плечи жестче.       — У тебя есть парень? — звучит зло, но и обречённо. Стив не видит лица парня, но чувствует его дыхание на своей коже. Пытается отпихнуть его дальше. — И кто же он?..       — Он… Он самый-самый лучший, а ты… Отойди от меня. Я… Я не хочу, я передумал… — все еще пытаясь отпихнуть парня, Стив дергается, почти ужом извивается, лишь бы убраться подальше. Подальше, да побыстрее.       Он не предаст Баки. Ни за что не предаст его. Даже если Баки уже и нет, даже если никогда и не будет.       Стив знает, что он — ненормальный. Он сумасшедший и спятивший. Ведь только спятивший будет тянуться к человеку, которой не просто отвернулся, который уже давным-давно ушел прочь.       — Передумал?! — парень срывается на тихое, напряженное рычание, и Стив каменеет. Замирает, вздергивая подбородок выше. — Но зачем же ты тогда пошел туда, а?.. Зачем поехал со мной, если у тебя есть «парень»?! — голос насмехается, высмеивает его и Баки одновременно. Дернувшись, Стив вновь пихает его в грудь.       — Я запутался. Запутался, я не хочу… Не трогай меня… — его голос слабеет, ноги слабеют тоже. После нескольких часов пьянки и часа танцев ему самое то поспать бы. Поспать бы день, два… Поспать до самого-самого своего конца.       — Ты уже предал его!.. Поцеловал меня, приехал ко мне в дом… — сделав полшага назад, этот парень прибивает его плечи к стене и пытается заглянуть в глаза. Стив не ведется, зажмуривается и пытается не концентрироваться на его словах. А затем слышит: — Думаешь, он примет тебя назад, после того, что ты сделал?.. Не ври себе, Стив, ты уже поцеловал меня… От того, что ты переспишь со мной, ничего не изменится. Давай же…       Стив чувствует, как парень приближается, и даже дыхание задерживает. Чужие губы медленно касаются его собственных.       Внутри него борятся противоречия. Стив хотел бы верить, что его Баки простит его, что он примет его, что он просто раскроет свои объятья и обнимет его, только вот…       Он знает, что Баки вновь откажется от него. Откажется так же, как отказывался последние месяцы.       Стив всхлипывает. Собрав все оставшиеся силы, он отпихивает парня, а затем и сам отшатывается. Вжавшись в стену, оглядывается, дико и резко.       Шепчет сухими, потрескавшимися губами:       — Он простит меня… Он добрый, он нежный и он любит меня… — отрицательно, потрясенно качая головой, он пятится к знакомой двери чуть дальше по коридору. Все еще шепчет: — Я сильнее этого… Я… Я все выдержу, потому что я… Я тоже люблю его.       Парень ошарашенно дергается, вскидывает руку ему вслед. Уже хочет что-то сказать, но Стив скрывается за дверью раньше. ~•~       Он просыпается утром, но лишь укутывается в одеяло сильнее. Даже не смотря на то, что на улице уже почти лето, Стив все еще спит, укрывшись теплым одеялом. В отличие от Баки, который укрывается лишь тонкой простыней.       Стив кутается, зажмуривается, стараясь дышать глубже и игнорировать сухость во рту и головную боль. А затем засыпает. Сон тучный, душный и тяжелый. Но все же пустой.       Он ничего не слышит, ни о чем не думает. Он спит долго и, наконец, высыпается.       Когда вновь открывает глаза, на часах уже почти девять вечера. Голова не болит, на тумбочке стоит бутылка воды.       Стив выпивает ее всю, думает над тем, чтобы еще немного поваляться в постели, но неожиданно понимает, что ему срочно нужно в туалет. Кое-как поднявшись, все же идет туда.       В квартире тихо, но по пути он вроде как замечает Баки, сидящего на своей постели в своей комнате.       Стив не будет притворяться, что страдает от дырявой памяти или, может, действительно не помнит того, что произошло вчера. Но даже если он сейчас пойдет и начнет выяснять, что именно произошло вчера, то… А что выйдет в итоге?..       Ни-че-го. Это очевидно и явно.       Поэтому Стив просто и спокойно посещает туалет, а затем и душ. Неторопливо вымывается, неторопливо чистит зубы и приводит себя в порядок.       Он старается не думать о том, как вел себя вчера, что делал вчера, и как чуть…не сделал то, что не нужно было, вчера. Он думает о закончившемся учебном году, думает о том, что нужно бы найти подработку или же вновь дать объявления о репетиторстве, думает… О чем угодно, только бы не о Джеймсе Бьюкенене Барнсе, который находится в соседней комнате, и который целовал его вчера так требовательно, касался так жадно и…       Чайник прерывает его мысли, что все же перекинулись на Баки. Точнее, его свист.       На самом деле Стив и не замечает, как делает все обычные, бытовые вещи буквально на автомате. Приходит в себя, когда понимает, что стоит у открытого холодильника уже минут этак десять, а предупредительная лампочка мигает, при этом издавая неприятный, пищащий звук.       — Если он начнет размораживаться, всю воду будешь сам убирать, — позади раздается голос Баки, и он вздрагивает. Подхватывает коробочку йогурта.       Он не отвечает и даже глаз на Баки не поднимает. Судорожно гремит ящиками, пытаясь вытащить чайную ложку.       Их кухня неожиданно кажется слишком маленькой для них двоих. Баки наливает себе кипятка в кружку, он сам опускается на стул, стараясь дышать спокойно и размеренно.       Баки делает себе чай, на пару мгновений замирает у столешницы, а затем спрашивает:       — Не хочешь поговорить?..       У Стива по позвоночнику бегут мурашки, но он не отвечает. Даже глаз не поднимает. Ну, а что он может сказать?.. Что еще он может сказать?!       Баки садится за стол, судя по тому, как начинает прожигать его взглядом, еще и пялится без устали. Но Стив неторопливо и спокойно ест, затем поднимается.       Ему действительно больше нечего сказать Баки. Все, что мог, он уже давным-давно сказал.       Да, он любит Баки. Да, он хочет быть с ним. Да, он устал от боли.       И что?.. Что теперь?       Он не знает. Он устал, вымотался и… Он выкидывает упаковку в мусорку, моет ложку и наливает себе чая. Баки все еще молчит, а значит он не так уж и хочет что-либо выяснить.       Но неожиданно звучит.       — Вчера ты сказал, что любишь меня. А еще говорил, что сделаешь что угодно. Все, что я захочу, — Он злится. Чертовски сильно. То, что Стив сделал вчера; то, как он поперся в этот гребаный клуб… За все прошедшие месяцы Баки успел испытать множество чувств и эмоций, но до той обиды и злости, что сейчас кипела внутри, казалось, не доходило еще ни разу. Или, может, доходило, но он просто забыл.       Прямо сейчас он, кажется, действительно был готов ударить Стива. Или сделать еще что-нибудь. Эта жестокая, грозная ревность внутри него выжигала буквально все. Она застилала глаза, она выкручивала легкие.       И он, кажется, был готов пойти на любые меры… Был готов сделать что угодно…       Что угодно, только бы убрать из груди эту боль, это раздражение и усталость. Только бы…       — Да. Я так говорил, — Стив ставит чашку, все еще пустую, даже без чайного пакетика, и неожиданно оборачивается. Переплетает руки на груди. — И что с того?.. Будто бы тебе действительно есть до меня дело?       В его глазах Баки видит вызов, и это злит еще больше. Гневно поджав губы, он делает медленный вдох.       — Даже если и нет… Вчера ты был готов отдаться первому встречному, как я понял. И, если вдруг это было не очевидно, я могу пояснить: ненавижу пользоваться чем-то, что уже было использовано другими, — он поднимается и говорит совершенно не то, что хотел сказать. Он злится. Он сжимает руки в кулаки. Но не смотрит в глаза. Не смотрит и даже не собирается смотреть.       Потому что глаза Стива сломают его волю, сломают его злость, сломают…его. Так было всегда и, возможно, так будет и сейчас. Баки просто не верит уже ни во что и просто ничего не видит, ни будущего, ни возможности счастья.       Он просто устал от боли.       Стив делает судорожный вдох, пятится в сторону стены, вдоль столешницы. Баки пугает, пугает его злой взгляд, направленный будто бы сквозь него, пугают его сжатые в кулаки пальцы.       — Ничего не было. И ты знаешь это. Я не…       — Тебе лучше заткнуться прямо сейчас… — его пальцы лениво барабанят по поверхности стола, когда он проходит мимо. И Баки поводит плечами. Будто бы дикое животное. Опасное животное. — Маленькая жалкая потаскуха.       Стив вздрагивает и беспомощно приоткрывает губы. Но так ничего и не говорит. Замирает, вцепляется пальцами в столешницу.       Баки в ярости и это видно невооруженным взглядом. Стив не знает, чего ему ожидать, но в то же время понимает, что вряд ли сможет спастись целым.       Его нежный и добрый Джеймс Бьюкенен Барнс не убьет его, но… Стив действительно готов к тому, что ему придется ползти к постели, настолько он будет искалечен.       А ведь он даже разозлиться не может. Он не хочет злиться. Баки подходит и дерганым, жестким движением подсаживает его на поверхность. Его пальцы нагло вплетаются в волосы, затем больно оттягивают их, заставляя запрокинуть голову.       Стив молчит и даже не ойкает, Баки больше не говорит ни слова. В каждом его движении злость и слепая ярость, но Стив убеждает себя, что все в порядке. Баки имеет право злиться, Баки имеет права на его тело.       Стив не злится. На его губах расцветает малюсенькая счастливая улыбка, а затем его Баки, — его милый, нежный и самый-самый лучший Бакс, — кусает его. Не до крови, но все же чертовски больно. Шея взвывает, а он сам вздрагивает, хватается за собственные бедра, за ткань своих домашних шорт.       Только бы уцепиться за что-нибудь, только бы убедить себя, что все в порядке. Только бы убедить себя не шевелиться.       Он ничего не делает и ничего делать не собирается. Он устал от этого игнорирования, от этого тотального одиночества. И теперь кажется, хотя, скорее, становится ясно, что Стив готов выдержать что угодно, лишь бы не лишаться Баки. Раз уж они не могут быть вместе и не могут быть счастливы по-настоящему, видимо, все, что ему остается — это.       И тогда, почти три месяца назад, все ведь началось из-за его страха. Из-за страха таких отношений, из-за страха такой близости. Стив просто насмотрелся не самого лучшего качества фильмов для взрослых, Стив просто боялся, что Баки будет слишком жестким.       Теперь-то он уже понял, что подхваченный им стереотип оказался глупым и пустым, теперь-то он перестал бояться, но… Баки кусает его вновь. Баки неторопливо оставляет ему метки-кровоподтеки, которые не сойдут до конца и в ближайшую неделю, в ближайший месяц.       Стив боялся боли, но убедил себя, что бояться нечего. Сейчас Стив чувствует боль. Боль охватывает его плечевой пояс, боль щиплет в носу, боль увлажняет судорожно сжатые веки.       Неожиданно Стив четко и ясно понимает, что без боли не получится. Что на самом деле все, что нужно было Баки — его тело. Тело, которое можно укусить; тело, которое можно ударить; тело, которое можно натянуть без подготовки; тело…       Стив правда любит его, любит его и доброго, и злого, и даже… Даже кусающего его нежный, чувствительный кадык. Даже обкусывающего его острые худые плечи. Теперь он уже не думает о том, что может не подойти Баки в каком-либо плане. Теперь Стив уже не думает ни о чем.       От боли под веками расцветают красивые, яркие цветы. Почти как те, что медленно умирают внутри него. Он непонятливо, судорожно носится по своему маленькому прекрасному саду чувств и не понимает, почему все гибнет. Почему бутоны закрываются, почему солнце исчезает…       Это же его Баки. Его милый и любимый Баки. Ну и что, что он обгладывает его словно кость; ну и что, что злится, изредка бьет кулаком по столешнице и все не останавливается. Ну и что, что Стив уже дышать не может от боли.       Его шея… Покрыта чернющими пятнами.       Его плечи… Покрыты следами вандализма и насилия.       Его ключицы… Совсем скоро тоже заискрят метками и засосами.       Стиву не нужно смотреть в зеркало, потому что он чувствует. Комкает в пальцах ткань шорт и запрокидывает голову так сильно, чтобы слезы стекали к вискам и терялись в волосах.       Он, кажется, вот-вот потеряет сознание, но неожиданно цепляется за невероятно глупую и лживую спасительную мысль. На самом деле это нежность. Нежность везде и всюду. Нежность его Баки.       Каждый лиловый след… Каждая гематома и каждый будущий шрамик…       Нежность. Нежность. Нежность.       Баки кусает его. Стив поджимает губы, обкусывает их изнутри и чувствует, как слёзы, уже не первые за этот десяток минут, скатываются к вискам.       Зато теперь Баки хотя бы признал, что не уйдёт от него. Признал это всеми этими метками, всеми этими знаками принадлежности… А раз он не уйдет, значит будет рядом. Будет рядом и больше не будет игнорировать.       Ведь не будет же?..       Баки кусает его вновь, там, где шея переходит в плечо, и там, где уже кажется наливается кровью еще один синяк, и Стив зажмуривается так сильно. А затем запрокидывает голову дальше/выше, действительно позволяя все. И мысленно, и физически.       Он ничего не требует. Он понимает, что не получит ни грамма удовольствия, но он убеждает себя, что это все — нежность.       Нежность, которая теперь принадлежит лишь ему. Ему одному.       — Тебе этого мало, да?.. Лживый лицемер… — Баки рычит, злится, похоже, думает, что он, Стив, какая-то мелкая шлюха. Хотя какая разница, что он думает, ведь теперь он не уйдёт. Теперь он не бросит его.       Баки оставляет ему кровоподтек на плече. Еще один. И Стив все ещё убеждает себя, что там есть нежность. Что она есть в каждой оставленной Баксом фиолетовой капле и каждом укусе. Ведь Баки же все ещё любит его и…       Он через голову срывает с него футболку. Зло, раздраженно. Один край немного рвется.       Ткань трещит почти что оглушительно, но это бессмысленно. Бессмысленно, ведь Стив чуть дергается безвольной куклой и лишь вновь позволяет ему. Слёзы не останавливаются, и он только пытается не вздрагивать и не всхлипывать. Об удовольствии нет и речи, но Баки здесь, Баки рядом, и Стив не будет его отталкивать.       Он сам сказал и сам же себя предложил. Он не будет отступаться от своих слов.       Ключицу пронзает острая боль, и пальцы сводит судорогой, когда Стив впивается ими в собственные бедра. Кожа зудит, наливается кровью и болью и на ключицах, и на ногах.       Он верит, что это просто иная форма нежности. Он верит, что выдержит все, чего бы Баки не захотел, ведь…       Стив ведь любит его. Теперь он понимает и… Он ничего не может с этим поделать.       Ему больно. Ему самую малость холодно, потому что Баки не касается его, лишь вгрызается зубами и губами в его тело, будто в кусок мяса.       Но все в порядке. Все будет в порядке.       Это всего лишь физическая боль, а не душевная. На самом деле в Баки просто слишком много нежности.       Стив поджимает дрожащие губы и жмурит глаза до теперь уже белесых пятен. Второе плечо встречает очередной жёсткий укус с распростёртыми объятиями, потому что в этом укусе на самом деле много-много нежности. Стив знает. Стив верит в это.       Баки материт его, Баки обзывает его плохо и неправильно, но Стив не слушает. Стив старается не дрожать и давит всхлипы.       Стив знает, что на самом деле Баки любит его. Все, что он говорит — шутка.       И глупому понятно, что ещё пара искусанных кусочков кожи и его сдернут на пол. Его развернут, нагнут над столешницей и просто изнасилуют, но… Стив примет это. Он знает, что сможет принять это, потому что это будет его Баки. Баки будет касаться его, и даже если и останутся синяки, Стив будет точно знать, что хотя бы в одном из них была нежность. Хоть где-нибудь она была точно-точно.       Ведь его Баки любит его. Его Баки смотрит на него так тепло-тепло и никогда не сделает больно нарочно. Его Баки…       Губы касаются затвердевшего от холода соска, а затем его прихватывают зубы, и… Стив всхлипывает от простреливающей боли. Он всхлипывает, вздрагивает и запрокидывает голову так высоко, что выше уже просто некуда. Еще миг и он просто завалится назад, ударяясь головой о навесной шкаф.       Шея ноет. И плечи тоже. Завтра он вряд ли сможет встать с постели. Главное, чтобы не поднялась температура.       Но зато на его теле теперь много-много нежности и…       — С-стив?..       Голос Барнса потерянный, и Стив понимает, что все испортил. Он опять все испортил. Своим глупым страхом, который заполнил каждую клеточку его тела, и своими глупыми слезами, которые все ещё никак не останавливаются.       — П-прости… Прос-ти, я… Я с-сейчас соберусь… Я… — Стив трет кулачками глаза, мотает головой, пытаясь улыбнуться. Ему так больно, как никогда не было. Он все ещё убеждает себя, что это любовь его Бакса.       И трёт глаза. Жёстко. Больно.       Не так больно, как на его нежной, чувствительной коже застыли чёрные синяки и укусы, но все же…       — Стив…       Его голос дрожит. Стив пугается, что действительно сделал что-то не так. Стив дергается и распахивает глаза.       Баки смотрит так испуганно/загнанно/снова больно. Его глаза собирают оставленные им же метки, но они не могут стереть их. Его глаза увлажняются.       — Эй… Эй, я люблю тебя, слышишь?.. — Стив пытается улыбнуться, но не может контролировать трясущиеся, чуть посиневшие губы и текущие слёзы. Его ладони охватывают потерянное, побледневшее лицо Баки. И он шепчет, прерывается на всхлипы и попытки нормальных вдохов, но не останавливается: — Ты можешь…продолжать, хорошо?.. Я люблю тебя, и все будет в порядке… Ты можешь делать все…что хочешь… Правда… Я правда люблю тебя…       Баки приоткрывает рот, пытается что-то ответить, но не может. На его лице так много потерянности. А затем по щеке скатывается слеза.       — Нет-нет, стой… Я больше…не буду… — Стив испуганно дергается, корчится от прошившей боли, но продолжает говорить. Он не хотел расстраивать своего Баки. Он лишь хотел, чтобы тот был рядом. — П-прости меня, я… Я больше…не помешаю, хорошо?..       Вновь дернувшись, Стив запрокидывает голову и зажмуривается. Он уверяет себя, что готов принять всю нежность, которую Баки сможет дать ему. Он уверяет себя, что не сломается.       Неожиданно рядом с его головой открывается навесной шкафчик. Баки осторожно опускает его руки и достаёт аптечку. В своей собственной голове он мечется от стенки к стенке и просто рвет на себе волосы, понимая, что только что чуть не сделал. Хочется заорать. Хочется закричать и сделать больно себе, ведь… Он скользит взглядом по плечам Стива слишком быстро. Он просто не может смотреть на это и игнорировать это.       Мысль о том, что это его рук дело, добивает. И все устои, все ценности будто бы в одночасье рушатся, ведь… Это же его крошка-Стив. Его лучший друг. Его первая любовь. Тот самый человек, которого он поклялся защищать всегда и от всего, но от себя, от себя самого защитить не смог, и…       Руки трясутся. Совсем немного, почти незаметно. Баки чувствует, что готов упасть на колени и вымаливать прощение. Он знает, что себя простить уже никогда не сможет, но Стив, его слабый, маленький кроха… Он ведь не заслужил этого.       Стив распахивает глаза, пораженно смотрит, и ему кажется, что он потерял Баки навсегда. Он опять сделал все неправильно, и он больше не нравится Баки.       Ни тела, ни мозгов… Ни даже банального послушания.       — Н-нет, не надо… Слышишь?.. Я… Я исправлюсь, правда… П-подожди… — он смотрит, как Баки с непроницаемым лицом достаёт обезболивающее, и понимает, что именно тут все и закончилось. Он уже даже выговорить ничего не может.       Плечи отзываются болью, каждый раз, когда он двигает руками, но Стив все же подтягивает колени к груди и ставит пятки на столешницу. Он прячет лицо в ладонях и просто старается не скатиться в банальные рыдания.       Теперь Баки точно уйдёт. А времени больше не осталось.       Со дня на день он уедет поступать в университет.       И больше не вернётся.       — Выпей таблетку, пожалуйста, — он говорит спокойно и так привычно мягко, что Стив замирает. Поднимает влажные, покрасневшие глаза.       Баки не смотрит на него с ненавистью или злобой. Лишь с виной и болью, но и… С нежностью.       Стив икает, всхлипывает и берет из тёплых ладоней белый кругляш таблетки. Запивает его водой, что подают ему те же руки.       — Я не должен был срываться так на тебе. Прости меня, — Баки не смотрит ему в глаза, а затем достаёт мазь. И все ещё не смотрит.       Стив дергается, все ещё удерживая чашку.       — Нет… Нет, слышишь, все в порядке, я правда не думаю, что… Что случилось что-то плохое и… — он качает головой, кусает нижнюю губу, только бы не кривиться от боли, а затем Баки встаёт напротив и затыкает его одним лишь взглядом.       Осторожно забрав у него чашку, парень подхватывает его маленькую ладонь и тянет выше, к своему лицу. Стив действительно готов к тому, что сейчас ему прикусят пальцы или вгрызутся в запястье, и он зажмуривается так безнадёжно, он подбирается и даже дышать перестаёт.       А Баки мягко целует тыльную сторону его ладони. Баки шепчет, и если бы Стив на мгновение отвлекся от налета испуга и подкатывающей истерики, он бы даже увидел, насколько трудно ему дается этот шепот. Все эти слова.       — Прости меня. Я… Я должен был прекратить это ещё давным-давно, но… Мне было больно весь этот год. И год до этого. И… — медленно перевернув его ладонь и все ещё не поднимая глаз, Баки целует в самый центр и вздыхает. Он только что упал в собственных глазах ниже некуда, и он даже не знает, что с этим делать. Стив, такой глупый и зеленый еще совсем, будто бы даже и не понял, что только что чуть не произошло, но… Стив не виноват. Виноват лишь он, Баки, и все тут. — Я не должен был вымещать это все на тебе. Я соберу вещи уже завтра и…       — Баки.       — Я… Я все понимаю… И… Боже, да на тебе же живого места нет… Я уеду уже завтра, и ты…       — Джеймс. Бьюкенен. Барнс.       Слёзы заканчиваются. А он сам неожиданно подбирается. Повышает голос, привлекая внимание.       Теперь, буквально в один миг, ему становится ясно. Стив понимает всё от начала и до конца. Стив понимает и причины, и следствия.       Никто не способен терпеть боль слишком долго без последствий. Все это время на самом деле помощь была нужна не ему, а Баки.       Это видно и по его глазам, таким глубоким и безнадёжным. Это видно и по его губам, хмуро поджатым и скорбным.       Превозмогая боль, Стив поднимает обе руки и берет родное, любимое лицо в свои ладони. Стив улыбается и теперь это удается ему намного лучше, чем минуту или две назад.       Баки было больно все те года, что он испытывал свою невероятную и прекрасную влюбленность. И Баки просто решил, что достоин отмщения, что достоин равноправия, что достоин справедливости… Это было правильно. Это было честно.       И Стив понимает это. Стив больше не обманывает себя, и он принимает и понимает желание Барнса сделать ему так же больно.       Тут больше нет виноватых. Баки страдал тогда, Стив пострадал сейчас. Не прямо в этот момент, но все эти месяцы.       Их честный бой можно считать завершенным.       Мягко поглаживая чужие щеки, Стив неожиданно спокойно и мягко говорит:       — Я люблю тебя всем своим сердцем, Джеймс Бьюкенен Барнс. И я знаю, что ты чувствуешь то же самое, — его большие пальцы утирают соль с чужих щёк, а Баки смотрит побито. Потому что это он принёс боль. Потому что это он вовремя не остановился. Стив сдвигается ближе к краю, спускает ноги и неуклюже обхватывает голенями подтянутые, сильные бедра. Судорожно душно краснеет, все же продолжая говорить: — Я не сержусь на тебя. И я прошу тебя не сердиться на меня. Прошу тебя не сердиться на нас обоих. Хорошо?..       Баки отводит глаза в сторону, и Стив готов поспорить, что уже завтра его вещей здесь не будет. Баки опять сбежит, только теперь не от чувств, а от вины.       И Стив не может ему этого позволить.       — Давай же, хмурая булочка, посмотри на меня… — он разбито улыбается шире, и на сердце становится, наконец, легко. Баки и в правду любит его, и Баки чувствует себя виноватым. Они оба чувствуют себя виноватыми.       Стив собирает себя не в кучу, но по крайней мере в кучку. Он сметает свои осколки и пылинки, он все еще работает и над собой, и над «ними», и он не собирается останавливаться. Их с Баки тандем слишком дорог и слишком ценен. Он сам намного выше собственной боли.       — Последний раз ты называл меня хмурой булочкой, когда мне было десять…       Все, что теперь остаётся — это разобраться подобно взрослым. Они оба настрадались вдоволь, и теперь пришла пора простить друг друга.       Стив Баки простил. Стив знает, что Баки его тоже простил.       И проблема лишь в том, что себя Баки…сможет ли простить?       — Я помню. А ты помнишь?.. — его тонкие прохладные пальцы касаются щёк и крыльев носа. Они оглаживают брови, медленно зарываются в волосы. Стив все ещё слабо улыбается, но внутри него на самом деле вновь расцветает сад. Целый великолепный сад из чувств, нежных и трепетных, и эмоций, светлых и радостных. — Я тогда упал… На набережной, помнишь? И разбил колени… На левом до сих пор небольшой шрамик, и… — тёплая широкая ладонь опускается на его голое колено, и Стив чувствует, как мысли теряются. Душно покраснев, он отводит глаза и откашливается. Продолжает: — А ты тогда разозлился и расстроился, больше меня, помнишь?.. Потратил последние несколько центов, отложенные на проезд, чтобы купить мне булочку, а я скормил её чайкам…       Баки медленно оглаживает его колено большим пальцем, и в его взгляде скользит тихая усмешка. А ещё что-то такое привычное и родное.       Он не может поверить, что его мальчик действительно настолько сильный, но в то же время он и не удивляется. Внутри расцветает гордость, она заполняет собой каждую его клеточку и это так тепло, так невероятно… Баки понимает, что должен простить себя. Но не ради себя, а ради того, кто находится напротив. Ради своего и ничьего больше Стива Роджерса.       И он говорит:       — Ты вечно был таким. Этих чаек кормили все, кому не лень, а ты был пострадавшим, — его ладонь скользит выше, но в этом прикосновении нет подтекста. Это лишь прикосновение кожи к коже. И Стив вздрагивает, пытается не отводить глаз, но ничего не выходит. Внутри все трепещет от этого чувства, когда Баки рядом и просто касается его. — Вечный жертвенник… И тогда, и сейчас… Я так чертовски виноват и…       — Мы с тобой тысячу лет вместе, Бакс. И я не хочу терять тебя. Сколько раз мы с тобой ругались, ну?.. — Стив перебивает его, все ещё держит его лицо в своих ладонях и чувствует, как Барнс опускает вторую ладонь совсем рядом с другим его бедром. Баки близко, слишком близко, и Стив пытается не концентрироваться на этом. Пытаясь говорить чётко, продолжает: — Все будет в порядке. И мы тоже будем в порядке. Я…       Баки перехватывает его взгляд, и неожиданно слова заканчиваются. Стив продолжает верить, что все у них наладится, когда Баки медленно поднимает руки и спускает его ладони к себе на плечи. Стив достаточно храбр, но прямо сейчас не может произнести и звука.       Голос Баки спускается до шепота:       — Ты все ещё боишься?..       Стив закусывает губу изнутри и видит напротив такой привычно-любимый хитрый прищур. По позвоночнику бегут мурашки, ведь он точно знает, что сейчас случится нечто хорошее.       Теперь ему не нужно убеждать себя в лживой нежности и любви, потому что все по-настоящему. Боль закончилась. И страдания закончились.       Теперь все по-настоящему.       — Я стараюсь не…не бояться… — щеки вновь горят, но это приятно. Баки смотрит на него мягко и спокойно.       Стив тоже шепчет, а затем медленно скользит кончиками пальцев в короткие тёмные пряди на затылке. Баки опускает обе ладони по бокам от его бедер, но его тёплые большие пальцы все равно касаются, поглаживает нежную кожу.       Он шепчет:       — Ты помнишь, как я целовал тебя?..       Стив нервно сглатывает, опускает глаза в пол, и слышит как Баки смеется над кончиками его ушей, что тоже покраснели чертовски сильно.       — Ты говоришь очень смущающие вещи. И я… — он откашливается и чувствует, как сердце начинает биться быстрее. Он одновременно и надеется, и не может поверить, что Баки сделает это. Тихо-тихо бормочет: — Я все помню…       Баки все ещё посмеивается. Неожиданно его ладонь опускается на талию, и от неё по коже Стива разбегаются мурашки. Такие маленькие, пугливые, но до ужаса довольные.       Стив с сомнением смотрит на Баки, и уже не помнит о багровой шее и плечах. Он не помнит о душевной боли. Он не помнит о боли физической.       — Если хочешь, я могу снова тебя поцеловать… — эта хитринка во взгляде Баки не пугает, но все же заставляет засомневаться. Стив поджимает губы, его руки замирают, а пальцы больше не перебирают любимые тёмные пряди так нежно.       Он не замечает, как напрягает бедра, сжимая их и Баки, что стоит меж них, теснее.       — Почему…ты спрашиваешь меня?.. — он все ещё не двигается, нервно сглатывает. Вздрагивает от прохлады, скользящей из форточки. Да, на улице почти что лето, но все же он никогда не отличался хоть каким-то сносным здоровьем, так что… Тем более уже вечер. Даже летом вечера прохладнее, чем дни.       Еще вздрагивает от того, что перемена в Баки пугает. Такая резкая, невероятно заметная… Стив взволнованно хмурится.       — Я не хочу, чтобы ты боялся меня… — чужая теплая-теплая ладонь медленно скользит по пояснице, и это тепло, но мурашки все-таки бегут и бегут. А Баки все смотрит и смотрит.       Но лишь в глаза. Не на плечи, не на шею.       — Я не… Не боюсь тебя, я лишь… — глаза деть некуда. Совершенно. Стив нервно барабанит указательным пальцем по затылку Баки, шевелит пальцами ног, перебирая воздух. А затем слышит:       — Ты весь «черный», и я лишь… Я лишь хочу сделать тебе немного приятно. Я лишь хочу загладить…свою вину, — Баки поджимает губы и эта хитринка в его глазах будто бы крошится, трещит по швам. Ладонь поднимается выше, медленно опускается на его щеку. Стив, наконец, собирается с силами и поднимает взгляд, сглатывает.       Он верит Баки, но уже и не знает, что думать. Теперь вроде бы все ясно, они поругались, они вроде и помирились, но… Все слишком туманно. Слишком мутно. В голове много мыслей, но ни одной весомой или стоящей.       А Баки так близко. Всегда был так близко, но сейчас, именно в этот момент, это будто бы становится более явным и ощутимым. Настоящим?..       — Я… Я думаю, что ты…можешь, — вновь судорожно сглотнув, Стив зажмурился. Он не знал чего ожидать, не знал, что произойдет. Не знал, даже может ли сделать хоть что-нибудь сам.       — Чшш. Расслабься, хорошо?.. Я просто поцелую тебя и… В прошлый раз… В прошлый раз тебе ведь…понравилось?..       Безнадежность. Вот, что он слышит в почти и не дрожащем даже тоне чужого голоса, и вот во что они превратились за эти месяцы.       Стив не может ни кивнуть, ни двинуться, но неожиданно его язык без костей, будто бы решает взять дело в свои руки. Тихо-тихо он начинает шептать:       — Твои губы…очень и очень теплые… И твои руки такие…сильные… — его пальцы ныряют глубже в пряди и забираются выше, а он сам напрягается так, будто бы собирается прыгнуть с самой высокой вышки и продуманный угол входа в воду должен быть идеально точным, но он сомневается, он подрагивает, он…       Он слышит, как Баки неожиданно потрясенно шепчет:       — Ты вновь покраснел… Боже…       А затем целует его. Медленно-медленно касается его губ своими, замирает, давая Стиву мгновение, чтобы привыкнуть, а затем… Он больше не кусает его. Он не подавляет и не давит. Он не вгрызается в его губы, переполненный агрессией или страстью.       Стив ощущает, как через каждое прикосновение чужих губ в него перетекают чужие же чувства. Они наполняют его легкостью, нежностью и мягкостью. Они наполняют его… Счастьем?..       Кто знает. Стив не знает и не хочет загадывать. Боится загадывать.       Его пальцы мягко, неторопливо массируют кожу головы Баки, в то время как его губы медленно двигаются, пытаясь распробовать этот тончайший, невесомый привкус его парня. Парня ли? Наверное. Возможно. Ему хочется верить в это.       Баки никуда не торопится. Он не пытается подстраиваться под Стива, а лишь неторопливо ведет его за собой. Осторожно и трепетно. Мягко. Да, конечно же, он знает, что Стив умеет целоваться. Он сам не раз видел, как тот целовал напоследок свою бывшую девушку, но…       Это не имеет смысла. И веса. Сейчас Стив с ним и Стив слепо следует за его губами, уже, похоже, начиная задыхаться от чувств и от самого происходящего. Баки не трогает его тело. Он обещал не Стиву, но себе самому точно.       Возможно, когда-нибудь он коснется его вновь, но не сегодня. И не завтра. Его губы неожиданно вжимаются в губы Стива чуть более твердо, а затем раздвигают их сами. Язык мелькает, за мгновение касается кромки зубов, внутренней стороны щеки, и…       Баки дергается назад, будто обжегшись. Все его обещания летят в пропасть, если это касается Стива. Стива, который теперь лишь его и ничей больше.       Так вот он отшатывается, хочет отскочить, убежать, скрыться. Он ведь никогда не хотел навредить, но все, что он делает — лишь вредит. Сначала привязанностью, теперь ревностной злобой, а позже — нуждой.       Ведь на самом деле он нуждается в Стиве, как путник, что находится в центре пустыни, в воде. Он нуждается в Стиве всегда, каждую минуту, каждую секунду своей жизни, а Стив…       Стив никуда его не пускает. Его пальцы комкают темные пряди, удерживая голову на месте и сталкивая их лбы, а его дыхание рвется. Он обводит языком приоткрытые, влажные губы.       И не отпускает. Ни в ту секунду, ни через минуту. Баки прикрывает глаза. Он уже не может понять, что происходит и что нужно сделать, чтобы не стало еще хуже. Он потерялся.       А Стив наоборот неожиданно понимает, что нашелся. Наконец, нашелся. И больше не боится. Не боится ощутить напор и сжигающее внутренности желание своего Бакса. Не боится говорить, не боится вернуться назад, вернуться к собранному, а не разбитому состоянию.       Их с Баки тандем важен. Они танцуют дуэтом, и это лучший танец, который только можно увидеть. Один ведомый и один ведущий, но они могут меняться ролями. Они подхватывают друг друга, если один из них забывает нужное па. Они поддерживают и помогают друг другу.       Они умеют танцевать по отдельности. Они делают это не так уж и плохо.       Но это чувствуется, будто танец умирающего калеки. Чувствуется, когда по отдельности.       Стив чувствует, что Баки напряжен. Он перебирает его пряди нежно и бережно. Он знает, что Баки не развалится, но также знает, что и ему тоже не просто. Он шепчет:       — Расслабься… Сделай глубокий вдох и слушай только мой голос, Баки. Слушай только мой голос, — Барнс не открывает глаз, но этого и не требуется. Стив целует его в лоб. Стив целует местечко между его напряженных бровей. — Я не сержусь на тебя. Я не злюсь и не обижаюсь на тебя. Я понимаю тебя, — его поцелуи легкие, как, банально, крылья бабочки. Его поцелуи честные и открытые, как, явно, его чувства. — И я готов принять все, что ты захочешь мне дать. Потому что я доверяю тебе, Джеймс Бьюкенен Барнс. Я готов доверить тебе свое тело, я готов доверить свою душу и свои чувства. И я бы доверил тебе свою жизнь, если бы потребовалось, — он выцеловывает закрытые веки. Он целует его щеки, его подбородок. А затем касается губами челюсти. Замерев где-то рядом с ушной раковиной, шепчет: — И я знаю, что ты чувствуешь все это также.       Баки вздрагивает. Не открывая глаз, бормочет:       — Я даже обнять тебя не могу… Ты ведь весь… Весь «черный» и…покрыт следами моих зубов, — в его голосе безнадежность, его губы поджимаются, за секунду до выпуская тяжелый выдох. Стив улыбается мягко и так понимающе. Кажется, будто бы все это время они брели в темноте. Спотыкались, натыкались друг на друга, думая, что это пресловутые монстры, и начиная отбиваться… Сейчас же они бредут вместе. Да, все еще в темноте, но по крайней мере друг рядом с другом.       Все еще улыбаясь, он придвигается чуточку ближе. Не полностью, потому что этот «шаг» Баки должен сделать сам.       — Ты можешь обнять меня. Медленно, аккуратно и очень-очень мягко, — его прохладные пальцы массируют напряженный затылок, его губы целуют висок Барнса. — Давай же…       Баки не срывается с места, сгребая его в охапку. Но и не выжидает десяток минут, застревая в сомнениях. Они со Стивом прошли действительное через долгое и многое, поверить в его открытость и честность не так уж и сложно. Поверить в его выдержку, поверить в его милосердие.       Баки медленно опускает ладони на его поясницу, приближается, осторожно подтаскивает Стива ближе. Впритык. Без места и без воздуха между ними.       — Ты же намажешь мне плечи?..       — Ты еще спрашиваешь, дурилка.       — И я… Я могу поспать сегодня с тобой?       Легкое молчание. Стив не надеется на положительный или отрицательный ответ, Стив знает, что не расстроится, если услышит отказ. А Баки медлит. И сам не знает почему, но неожиданно слишком остро чувствует какой Роджерс чертовски хрупкий в его руках.       Это ошарашивает.       — Конечно, если ты хочешь…       Стив больше не отвечает. Коротко царапает затылок Баки, и тот тут же неторопливо отстраняется. Подхватывает тюбик мази. Они делают все в тишине: Стив молчит, терпит; Баки молчит, поджимает губы. Слой мази толстый, немного липкий, но он все же надевает на друга футболку. Не говорит, что скоро все впитается, не говорит, что мазь легко отстирывается.       Они больше ничего не говорят. Баки помогает ему соскользнуть со столешницы, Баки закрывает форточку, Баки не спрашивает будет ли Стив пить чай, Баки лишь подает ему руку и Стив не сомневается.       Они идут в его комнату.       Оказывается, Баки за прошедшие месяцы успел купить толстые шторы, которые не пропускают свет в эти дурацкие, короткие, серые летние ночи. Стив думает, что это удобно. Особенно, когда Барнс включает тусклый свет ночника, что встроен в его часы-будильник, и задвигает эти тяжелые гардины.       Теперь все воспринимается иначе. Стив не отводит глаз, наоборот пытается раз за разом перехватить взгляд Баки, и ему это удается. Тот смотрит на него уже не побито, но все же неуверенно.       И тем не менее он забирается на кровать. Подвигается ближе к стене, оставляя ему, маленькому и худенькому, слишком много места, и Стив замирает, все еще не отводя взгляда от чужих глаз. Приоткрывает рот, будто бы хочет что-то сказать.       Но так ничего и не говорит.       Баки смотрит на него, смотрит, а затем неожиданно чувствует, как стук сердца отдается где-то в горле: Стив медленно, чуть смущенно стаскивает шорты.       Он не пытается совратить его. Они оба знают об этом. Оба знают о том, что Стив ненавидит спать в пижамных штанах, но зато обожает большие футболки.       Баки не знает, как давно он мечтает о том, чтобы лишь увидеть его в своей футболке. Чтобы начать иметь хоть какое-то право подойти и забраться под эту футболку пальцами, огладить ладные, стройные бедра, коснуться поясницы и…       Баки прикрывает глаза и так и не снимает футболки. Он тоже ненавидит спать в чем-либо кроме нижнего белья, но он даже не собирается раздеваться. Падает на спину, прикрывая глаза где-то на том моменте, как Стив полностью стягивает шорты.       Они все еще не говорят. Дверь в комнату чуть прикрыта, шторы задвинуты, ночник все еще тускло подсвечивает небольшой закуток у постели. Стив бросает шорты где-то рядом с тумбочкой, Стив забирается под покрывало. Оно совсем легкое, невесомое; он смотрит на так и не двинувшегося с места Баки.       Тот дышит размеренно, держит глаза закрытыми, а руки закинутыми за голову. Стив поворачивается к тумбочке и выключает ночник. Проходит пара секунд, а затем он слышит, как Баки стягивает домашние штаны. Тоже забирается под простыню.       Стив не ждет, просто потому, что ждать больше нечего, и подвигается ближе. Он все еще не говорит ни слова, и это молчание неожиданно чуть давит. А затем Баки двигается к нему навстречу.       Они укладываются рядом, Стив старается не ложиться на больные плечи, Баки чуть забирает его в свои объятья.       И это не кажется неправильным. Это кажется идеальным. Только вот…       Стив неожиданно не может пролежать спокойно и минуты. Что-то такое зудит под кожей, и кажется будто бы лишь поцелуй его Бакса сможет это усмирить.       Он не маленький, конечно же, знает, что это, но все же… Ему не верится. После того, что случилось на кухне, после прошедших трех месяцев, это кажется не таким уж и правильным.       Нет. Не так. Он просто не уверен, что сможет добежать до финишной ленточки, но обнадеживать и себя, и Барнса совсем не хочется, и все же…       Баки дышит спокойно. Стив лежит настолько близко к его грудине, что даже слышит его сердцебиение. Подняв правую руку, он неторопливо, осторожно и медленно пару раз стучит указательным пальцем чуть ниже ключицы Баки.       Тот не отвечает. Ни в тот момент, ни после второго стука.       Стив сглатывает, потрясенно моргает, считывая каждый миг неожиданной реакции своего организма на такую близость, а затем бормочет:       — Ну, ты же не спишь, правда?.. Ну, Бакс…       Баки вздыхает. Тяжело и вымучено. Стив знает, что он устал; Стив начинает чувствовать себя в тысячу раз более неловко.       Его указательный палец становится на ключицу, а затем туда же опускается вся ладонь. Стив будто утопающий цепляется за ворот чужой футболки, Стив вздрагивает, Стив сглатывает, Стив жмурится, Стив обкусывает губы, Стив чуть дергается, подтягивая колени выше…       — Баки…       — Уже поздно, вчера ты напился, тебе лучше…       — Поцелуй меня.       По телу проходит дрожь, а затем ладонь ползет выше и хватается за его теплое плечо. Баки каменеет, это понятно, даже если не видеть его во тьме комнаты, но все же Стив легонько давит на него, пытаясь придвинуть к себе.       Выходит со скрипом.       — Это не лучшая идея… Это совсем не…       — Плевать, слышишь… Бакс… Бакс, я прошу тебя, — он не может потянуться вверх, потому что тогда шея взвоет. Он жмурится до белесых пятен.       Баки больше не отговаривает его. Стив буквально чувствует, как его изнутри раздирают противоречия.       Он больше не может говорить; сказал бы, чтобы Баки забросил все эти моральные/душевные метания как можно глубже, но просто не может. Сорвано дышит, обводит языком пересыхающие губы и понимает, что готов потянуться наверх, даже через боль, потому что внутренности медленно иссыхают и плавятся. Пальцы скребут по чужой футболке/коже, и он зажмуривается так безнадежно.       Начинает казаться, что все становится ирреальным. Все становится чудным и чудным. Стив не знает как и почему делает то, что делает; Стив не знает откуда у него на это столько смелости.       И Баки, похоже, не знает тоже, ведь он вздрагивает. Рвано выдыхает, медленно приподнимается, а затем нависает над ним. В потемках не видно глаз, не видно выражения лица. Все неожиданно оказывается слишком интимным.       — И откуда вот в тебе столько, а?..       Он успевает услышать в чужом голосе восхищение, но не успевает ответить. Баки ощутимо сдерживается, но все же позволяет ему, Стиву, увидеть его демонов через маленькую щелочку.       Баки не кусается, но движения его губ суматошны, жадны, и Стива почти что подкидывает на покрывале, от этого осознания: Баки жаждет его, как никого больше. Он отвечает голодно, не отстает ни на миллиметр, давится порванным, заглатываемым кусками воздухом.       Баки не касается его, все еще нависает и целует без остановки. Стив и рад бы отстранить его, но… Нет, не рад, черт побери, он покусывает нижнюю губу Барнса, а затем сам, первый, забирается ему в рот языком. Он не знает откуда в нем это, он не знает, почему внутри все взывает и кричит о том, что нужно больше/ярче/сильнее.       Он будто ребенок, дорвавшийся до сладкого. Его ладони соскальзывают вниз по чужой сильной груди. Баки давится воздухом в поцелуй, а Стив фыркает. Стив думает над тем, что был бы не прочь пососать и вылизать его язык, и ему не стыдно за такие мысли.       Он, возможно впервые в жизни, не думает над тем, что получится в конце, после таких его действий. Он не волнуется об этом. Он потирается кончиком языка о слизистую щеки Баки, а его ладони, наконец, опускаются на его подтянутую задницу.       Баки вздрагивает, пытается оторваться, откатиться, но он все же помнит, что у Стива больные плечи и шея, и лишь из-за этого остается на месте. Он не хочет дергать его…попусту?..       Кто знает. Градус сумасшествия будто бы возрастает, воздух сгущается. Стиву требуется пара секунд, чтобы собраться с мыслями, оторваться от заманчивых губ, а затем он шепчет:       — Я хочу тебя…       И Баки срывается на долгий горловой стон, и его отзвук застревает у Стива комом в горле. Он сглатывает его, запрокидывает голову и медленно опускает одну ладонь на пах Барнса. Тот сжимает зубы, шумно выдыхает.       — Твои плечи…       — Не начинай… Секс — одно из лучших болеутоляющих.       Баки не успевает удивиться тому, как просто его вечно смущенный Стив говорит такие слова, как «секс», как неожиданно чужая узкая прохладная ладонь проходится по очертаниям его стояка под тканью белья. Рвано выдохнув, Баки зажмуривается и понимает, что попал в ловушку. Он не может коснуться Стива, потому что тогда может совершенно случайно потерять равновесие и попросту упасть на него, и все, что ему остается — стоять вот так, нависая и преклоняя голову перед фантазиями этого неуемного ребенка.       — Ты… Ты…       Мысли заканчиваются. Стив чувствует, как лицо вспыхивает, стоит ему услышать тихий пораженный хрип Баки, а затем медленно оглаживает пальцами его член. Тот средний, чуть толще и чуть длиннее, чем у него самого. Стив чувствует, как у него пальцы трясутся, а затем медленно перекатывает в ладони чужую мошонку.       Судорожно сглотнув, шепчет:       — Ты… Ты чувствуешь…       — Конечно же, я чувствую, черт, Стив…       Он опускает голову и тянется к губам Баки. Ему не хватает совсем чуть-чуть, он касается своими губами его, но настолько легонько и невесомо, что от недостатка тактильного контакта в животе скручивается болезненный узел. Но Баки чувствует его, чувствует его полно и обстоятельно, и склоняется.       Стонет в поцелуй, подается в его ладонь бедрами и комкает пальцами простынь, в которую упирается руками. Это ощущается невероятно, ощущается горячо и приятно, Баки буквально чувствует, как тонет в этом удовольствии. Тонет без возможности выплыть/вырваться/сделать вдох.       Стив ложится назад на подушку, ведет Барнса за собой, не давая оторваться от себя, не давая разорвать поцелуй. Его ладонь медлит несколько мгновений, а затем сквозь ткань обхватывает чужой стояк. По телу Баки проходит дрожь, и Стива почти выгибает от этого ощущения чужой дрожи. Он зажмуривается, кусает его губу и обводит напряженную головку большим пальцем.       Парень дергается и руки чуть не сгибаются от электричества, простреливающего по позвоночнику. Сказать о том, что еще ни с кем у него не было так, ничего не сказать. И дело не в умелости, дело не в прохладе аккуратных пальцев, дело в том, что это его Стив. И вот все тут.       Неторопливо потирая его член, Стив ерзает, покачивает бедрами и буквально изнывает от желания потереться обо что угодно, но лучше всего о бедра Баки. Тихо хныкнув в поцелуй, он царапает затылок Барнса рукой, что лежит у того на шее, и подкидывает бедра. Но опирается на плечи, те взрываются от боли, и он тут же падает назад теряя воздух и тихо вскрикивая.       Баки отрывается от него, отстраняется, пытается разглядеть его лицо, пытается заглянуть в его глаза и уже хочет что-то сказать. Стив обрывает его, опуская на приоткрывшиеся губы пару пальцев, а затем другой ладонью по бедру и выше скользит под его футболку. Он ничего не видит, но глаз не закрывает. Медленно-медленно плечи утихомириваются. Да, он все еще поднимает и опускает руки, но эта боль — просто боль, она намного более терпима, по сравнению с той, что вспыхнула пара секунд назад.       Его пальцы скользят по мягкой, теплой коже, обводят бока, поясницу, позвоночник. Он слышит, как Баки вздыхает, от этой медленной, осторожной ласки, а затем чувствует, как он опускает голову. Футболка скользит выше, Стив медленно стягивает ее. Баки осторожно вытаскивает руки по очереди, затем преклоняет голову, ожидая пока Стив снимет ее полностью.       Откинув вещь куда-то в сторону, он осторожно, на ощупь берет лицо в ладони и тянет на себя. Медленно и аккуратно, он губами оглаживает его щеки, прикрытые веки, лоб. Он шепчет тихо-тихо:       — Опустись совсем чуть-чуть, ладно?.. Я хочу тебя почувствовать, Бакс, я хочу…       Парень мелко кивает, неторопливо опускает таз ниже, и они оба тихо стонут в унисон, потому что Стив тоже привстает совсем чуть-чуть. Это неудобно, жутко неудобно, но Стив тянет Барнса на себя и пытается найти его губы своими. Тот тихо, заведенно посмеивается, целует его в ответ и приглушенно стонет вновь. Стив вдруг становится торопливым. Он тянет руки вниз, стаскивает собственное бельё, а затем тянется к боксерам Баки.       Тот вздрагивает, его бедра дергаются в сторону, но все же Стив приспускает и его нижнее бельё. Медлит, слишком долго по собственным ощущениям, прежде чем обхватит пальцами чужой напряженный, горячий ствол.       — О боже…       Баки срывается на хрип и не в силах сдержаться почти тут же толкается в его ладонь. Стив перехватывает его член удобнее и проводит вверх-вниз. Его тоже выгибает от всего происходящего, но он просто не может убрать вторую, свободную ладонь с плеча Барнса. Не из страха, что тот упадет на него, но из желания чувствовать его теплую кожу и сильное тело под пальцами, из желания чувствовать его всего рядом.       Он не касается себя, но все же чувствует, что уже на пределе. Контраст температур, — Баки, что буквально пышет жаром, и легкая прохлада комнаты, что пробирается под чуть съехавшую в неизвестном направлении простынь, — бьет по нервным окончаниям, заставляя давить стоны и не вскидывать бедра так суматошно.       Его ладони не хватит, чтобы обхватить их обоих, но ему кажется, что он готов кончить в любой момент, и поэтому он медленно, неторопливо надрачивает Баки. Тот рвет воздух, будто задыхается, и тянется к его губам. По пути прихватывает губами его челюсть, нелепо хватает ими кончик носа и подбородок.       Стив приоткрывает губы, давится стоном, впуская наглый, жадный язык в свой рот, а затем вновь нежно массирует головку. Надавливает самым кончиком пальца на щелку. Баки дергается, толкает жестче и стонет от боли: прикушенный им же самим его же язык взвывает. Но это не мешает продолжать. Ничто не в силах отвлечь их друг от друга прямо сейчас.       Стив не знает его тело так, как свое, но все же верит, что у него еще будет время разузнать все. От начала и до конца. Досконально.       Его пальцы порхают над напряженной плотью, то пережимая основание, то просто легонько оглаживая по всей длине. Баки стонет долго, и Стив собирает эти стоны с его приоткрытых губ.       А затем он находит нужное местечко. Указательный палец прижимается к коже под головкой, и он слышит хрип:       — Стив… Господи, ты… Ты же меня убьешь…сейчас…       Внутри, в груди, разрывается сверхновая, и тепло от ее взрыва разбегается по клеточкам его тела. Стив приподнимает бедра на те жизненно важные несколько сантиметров, прижимается к паху Баки, ощущая, как собственный член мажет влажной головкой по его лобку, а затем как можно более четко бормочет:       — Хочу, чтобы ты кончил мне в руку.       Он сам уже на грани и держится неизвестно почему, но Баки почти взвывает, заглушая стон его ртом, его губами. Стив массирует сильнее, чуть-чуть отодвигает крайнюю плоть, и просто разрывается, почувствовав, как член в руке дергается, а Баки прикусывает его губу. Просто от ощущений, просто на автомате.       Просто потому что на подкорке знает, если быть чуть жестче, Стив не развалится.       Плечи взвывают, делая оргазм ярче, когда его выгибает дугой на простыне. Баки тянется за его губами, не выпускает, и Стив ощущает, как вжимается пахом в низ его живота, пачкая их обоих собственной выплескивающей спермой.       Он чувствует себя потерявшимся, но не так, как все эти месяцы. Тело трепещет, переживая миг невероятного наслаждения, а Баки над его ухом судорожно пытается сделать вдох. Стив все еще держит его в своей перепачканной ладони.       Проходит пару мгновений, и он, наконец, скатывается, падая рядом. По пути стягивает простынь, запутывается в ней и раздраженно спихивает ее на пол.       В комнате темно и темноту эту разрывает лишь их сбитое, почти синхронно частое дыхание. Стив не может закрыть глаза, пялится в темноту и ждет пока плечи и шея поутихнут. Ему больно, но и не больно одновременно. Он весь потный, влажный, но кажется, что он готов на еще один заход.       Он поворачивает голову в сторону Барнса.       Тот все еще лежит зажмурившись, но Стив, конечно же, этого не видит. Он протягивает перепачканную Барнсом ладонь и опускает ему на живот, там где подсыхают мутные капли его собственного семени. Неторопливо гладит.       — Что ты делаешь?..       Баки приходит в себя не сразу, понимает, что его касаются еще чуть позже. Он все еще не может сделать нормальный вдох, сердце его все еще бьется, как сумасшедшее. Ощущение будто бы только что он несколько часов гонял по полю, а сейчас, наконец, остановился.       Стив говорит:       — Перемешиваю.       Что именно добавлять не приходится, да к тому же в нем не так уж много храбрости, чтобы сказать такое. Но Баки понимает все и так. Давится, закашливается, а затем опускает собственную ладонь поверх его и тянет ее выше.       Он слизывает белесую мешанину с его пальцев, и Стив чувствует, как у него снова встает. Это не то, что должно ему нравится, это не то, что он должен любить, но…       У него внутри такой огромный сдвиг по Джеймсу Бьюкенену Барнсу, что он лишь толкает пальцы глубже. Оглаживает ими юркий горячий язык, а затем потирает слизистую щеки. Баки обхватывает его пальцы жадно.       Больше не остается вопросов о страхе. Не остается вопросов о его болящих плечах и о сомнениях Баки.       Ничего не остается. Ни один не спрашивает, почему они не додумались сделать этого раньше.       Раньше было бы не так. Было бы нелепо, странно и глупо. Было бы страшно.       Все это время они шли к этому моменту полного единения и баланса. Они шли к этой идиллии.       Его пальцы, даже в темноте чуть заметно блестящие от слюны, выскальзывают с влажным звуком, а затем Баки приподнимается на локте и находит его губы. Медленно, неторопливо он делил этот вкус с ним, и это не кажется Стиву диким.       Он понимает, что ни с кем бы другим так не смог, просто потому, что никого больше так не чувствует. А Баки чувствует. Всегда чувствовал. Но чтобы понять это, ему определенно пришлось постараться. Им обоим пришлось постараться.       Поцелуй становится жаднее, но из него не исчезает нежность. Баки недовольно рычит, оторвавшись от него и сдвинувшись к покрытой синяками шее, а Стив вдруг начинает смеяться. Не громко, но так невероятно легко и свободно.       Он слышит:       — Пойдем в душ, мм?.. Я сомневаюсь, что салфетки здесь помогут… И я хочу еще порции возбужденного, стонущего Стива Роджерса…       Он отворачивается, лицо вспыхивает, а внутренности скручивает. Он подается бедрами, и Баки, будто услышав это, скользит ладонью от его груди к одной из тазовых косточек, а затем жестко прижимает ладонью к постели. Стив давится воздухом, закусывает губы лишь бы не застонать.       Баки спрашивает:       — Как давно ты последний раз ласкал себя?..       И его голос настолько хриплый и требовательный, что у Стива под веками вспыхивает пожар. Он мотает головой, шумно дышит носом и пытается толкнуться своим возбуждением навстречу воздуху.       Для него это никогда не было таким важным или необходимым, и поэтому, да, последний раз он ласкал себя, задыхаясь на влажных простынях, почти четыре месяца назад. Будет звучать до смешного глупо, если он скажет, что просто забыл об этом. Школа, экзамены, отношения с Баки…       — Хочешь я сделаю тебе приятно?..       Его голос оглушает. Его голос совращает, подобно всем возможным демонам, что есть в каждой культуре, и Стив стонет сквозь сжатые зубы. Зажмуривается, чувствует, как глаза увлажняются.       Не от боли, но от чувств и эмоций.       Баки поднимается, Стив слышит это по шороху простыни. А затем чувствует, как его тянут за руки и тоже стаскивают с постели. Боль в плечах совсем поверхностная, почти не ощутимая, но он и не чувствует.       Баки, теплый и совершенно голый, приобнимает его за талию и ведет в сторону ванной. По пути будто невзначай шепчет на ухо:       — Ты же не будешь против, если я опущусь перед тобой на колени, правда?..       Стив хватается за его предплечье и чуть не падает. Он читал о многих культурах и многих демонах, но то, что приобрел он сам… Он приобрел то, чего достоин сам. И он бы действительно был очень не прочь увидеть Баки на коленях перед собой.       Тем более теперь. Когда все мучения/метания/трения/ругания/игнорирования, наконец, кончились ~•~