Хаос

Сегодня произойдет нечто особенное. Что-то такое сладенькое, приторное, что заполнит желудок чувством мельтешащих туда-сюда пузырьков, из-за чего захочется хихикать и дергаться. Или произойдет что-то, что заставит меня почувствовать теплоту, так редко приходящую в мою дрянную жизнь. Возможно, я чрезвычайно изнеженно выражаюсь, будто маленькая поклонница корейского музла, столкнувшаяся в проходе к туалету со своим кумиром, и ей показалось, что тот влюбился с первого взора в ее раскрасневшееся лицо. Или как-то так. В общем, сегодня день рождения. Мой. И наконец-то я нашел человека, который скрасит этот день своей добровольной (!!!) компанией. Пишу сюда, потому что более некому высказывать свои волнения и чувства. Так-то. Блять, да я вне себя от переполняющей меня паники. Представьте, я буду сидеть здесь, у себя дома, за столом, а напротив окажется тот, кому не похрен. На меня, на мой день рождения, на болтовню. Я очень напуган. И, в принципе, понимаю, что облажаться и все испортить — плюнуть и растереть. Нельзя, нельзя. Ну, я погнал готовиться. Я обещал состряпать сэндвичи по маминому рецепту. Хрода Цапф уверен: человек, который его слушает дольше двух минут — друг. Лисбет, мамочка-прокурор, чаще всего тратит время на себя и попытки найти мужчину. Сын не интересуется ее расположением дел, поскольку заведомо знает, что вместо нормального ответа получит едкое «найди себе другое дело и не докапывайся». Хрода привык. А еще Хрода привык к своему тупому имени и не менее тупым шуткам о себе. Хрода учится в школе. Он — обычный пацан, который переехал из своей любимой и привычной страны в другую. Злую. Негостеприимную. Язвительную. Являясь словно воплощением национального позора, он с наивным оптимизмом смотрит на людей, кружащихся вокруг, и отвечает на каждый тычок в свой мягкий бок нервным хохотком. — Ну, ребят, это не очень приятно, — мяучит Хрода, а следом с глазами, полными надежды, взирает на уходящую толпу крутых парней. Они никогда не примут его в свой круг. А он никогда не получит уважения. Хрода привык. Хрода направляется в то место, где его никогда не обидят: в вечно забитый ненужной мебелью закуток под лестницей. Там он ощущает себя в действительно спокойном месте. В месте, где словно само время кружится вокруг него в изящном танце и показательно замедляет свой ход. Хрода сидит там и ждет. Чего угодно. Хоть звонка на урок, хоть прихода уборщика, хоть самой Смерти. Хроде все равно. Он смирно встретит то, что с ним случится. Смирно встретит, распластавшись на обшарпанном стульчике и подогнув под себя одну ногу. Он сидит, зная, что никто не скажет: «Так сидят только зрелые девчонки, Цапф». Хрода уже изучил этот уголок. У самой стены находится шкаф, высокий, тычущийся своей верхушкой в высокие ступеньки лестницы. Чем ниже ступеньки, тем и ниже стоящий хлам под ними — от шкафа тянется вниз вереница составленных боком парт и стульев прямо сверху на них. И только один шатающийся стул стоит в сторонке. Тот стул, что облюбовал Хрода, выучив своим телом каждую трещину на высушенной годами бежевой поверхности. Он тихо шевельнулся позади меня, и я чуть не обделался по началу, честное слово! А потом понял, что он не ожидал меня — тоже испугался. Он был не из тех, кто хотел меня задеть. Не знаю даже, что реально он хотел, но я сразу почувствовал родную душу. Он был грустным, поэтому пришлось самому не казаться таким же, чтобы не огорчать сильнее. Просто чтобы подружиться, для начала. А потом я хотел соорудить свою банду. Пусть и не такую популярную, как у Роджера, но не менее крутую! Хелен оказался тем самым человеком, который нужен был Хроде. Молчалив, но внимателен. К нему, к деталям, к немой преданности в чужих глазах. Сперва незнакомый ему мальчик казался полностью отрешенным, но целеустремленность и наивная верность самого Хроды заглушает всякое подозрение. Хелен почти не поддерживает болтовню и не показывается в особо людных местах: Цапф расстраивается из-за невозможности предстать перед всей школой в компании товарища. Такого же, отверженного всем коллективом и жестоким малолетним обществом, вытолканного в закуток под лестницей, вынужденного прятаться и избегать толпы человека. Но если Хрода дурак, то Хелен — отнюдь. Он изучает, привыкает и подкупает мальца своим творческим навыком. Сперва Хрода восхищается набросками удивительной точности пейзажей, где карандашный грифель оставляет след всех невысказанных эмоций Хелена. Чуткие работы вытесняют из помятого альбомного листа образы и впечатления; целый сумбур ощущений впитывается в подушечки пальцев, когда фаланги изучают шероховатую поверхность бумаги. Мальчик вздрагивает, когда Хелен передает новый лист. А затем непонятная смесь страха и возмущения клокочет в разуме Хроды. — Зачем ты нарисовал мертвую птицу? Это же мерзко! — возмущается мальчишка, возвращая юному художнику его работу. — Фу! — Тебе не нравится? — тихо уточняет Хелен, опустив голову. — Нет. Не делай так больше. Хелен больше не показывает Хроде рисунки мертвых птиц. Хелен поступает иначе. Все начинается, когда под дверью своей комнаты Хрода замечает конвертик их тетрадного листа. Мальчишка удивлен, но заваливается на свою постель с найденным предметом и вскрывает хрупкую оболочку некоего послания. Внутрь вложен вкладыш с альбомным листочком, и, перевернув его, захлебывается потяжелевшим воздухом. Желтоватая бумага исчерчена аккуратными мягкими грифельными линиями, оттеняющими замазанные красной краской органы. Барахтающийся в распахнутом собачьем брюхе кишечник прорисован вплоть до последней складки и блика, а маленькие черви намерены вот-вот зашевелиться на статичном изображении. На глазу, вывалившемся за пределы полураскрытой из-под шерсти черепушки, сидит толстенная муха, узкими лапками изучая гладкую блестящую поверхность глазного яблока. Алая краска щедрым слоем уложена поверх карандашной основы, контрастируя с черно-белым мехом сдохшего зверя. Хрода не визжит. Он однажды видел мертвую кошку. Запомнил обилие небольших белых насекомых, жадно выгрызающих для себя путь ближе к наиболее разложившейся плоти. Эта картина заставляет вспомнить запах, доносившийся до ноздрей, протекающий по пищеводу к желудку и резко схватившему мягкий податливый орган своей холодной лапой. Хрода сплевывает горький сгусток жидкости прямо на рисунок, пачкая рвотой одеяло и свои ладони. Мальчик не приходит под лестницу, обрекая Хелена на безучастное ожидание другой компании. По крайней мере, Хрода так надеется. Или он думает, что художник испарился, оставив на память мусорному ведру лист с высохшим желтым пятном поверх красной гуаши. Несколько дней Хрода успокаивается, пока не наступает его день рождения. Он держится изо всех сил, стараясь не изображать в своих глазах Хелена как конченного маньяка с тайным фетишем на срисовку освежеванных явным дилетантом собак. Просто… просто художники — странные ребята, оправдывает себя Хрода. Наверняка пацан… искал себя. Художники ведь так делают. По крайней мере, когда Хрода подходит к лестнице, Хелен сидит там и смотрит на него тем самым оленьим взглядом, который выносит всякое негодование из головы. Хелен дарит ему портрет. Чистый аккуратный лист, даже ровно вырезанный из альбома, а не выдранный, как ранее, и на нем Хрода видит свое застенчиво улыбающееся лицо. Яркие пятна глаз, кучерявые мазки волос — художник передал красками настолько достоверную копию лица, что мальчик не в силах оторвать восхищенного взора от бумаги. Когда восторг оставляет разуму чувство стыда, Цапф расплывается в благодарностях, неустанно повторяя, какой же прекрасный навык у его друга. Мальчик зовет Хелена к себе, обещая подготовить ко дню рождения кучу классной закуски и устроить, пусть и небольшой, но праздник. Не столько в честь именинника, сколько в честь его друга — Хелена. Картина с портретом висит напротив светлого окна, украшая собой интерьер удручающей комнатки, где, кроме сугубо необходимых вещей, нет ничего. Бежевая стена должна вносить уют в комнату, но она только бесит Хроду своим тупым видом. Времени ближе к девяти вечера, а Хелен так и не пришел. Мальчик сидит на стуле напротив картины, скупо поглядывая на часы и ощущая, как же крепко его наебала собственная доверчивость. Хелен ведь ничего не обещал. Он просто кивнул, услышав смутные слова приглашений, смешанные с бесконечным "спасибо, мой друг". Хрода ужасно расстроен. Проходит не один час, прежде чем на улице окончательно темнеет, затрудняя наблюдение улицы. Именинник вздыхает и отворачивается от окна, сглатывая тугой ком досады. Темно. Хелен не пришел. Обманул. Мальчик вздыхает и вытирает тыльной стороной ладони лицо. Он поднимает взгляд лишь тогда, когда твердо убеждается, что друзья — это дерьмо. Лишний хлам, тянущий якорем хрупкие нервы и зазря дающий надежды на что-то мифическое. Злость берет его за пальцы, но холодное нечто вдруг заставляет окунуться в объятия немого ужаса. Картина. Люминисцентные блики белесых мазков, светящихся поверх рисунка, калечат лицо Цапфа до изуродованных кусков плоти, прерывая беззаботную улыбку истинной болью и вывалившимся наружу языком. Горло мальчика перетянуто не то проводом, не то шнурком, а на щеках красуются глубокие порезы, будто кто-то изрезал мягкую кожу острой вилкой. Хрода в ужасе отстраняется к окну, как вдруг из коридора раздается звонок. Мама. Матушка! Смахивая с влажных глаз новую порцию слез, мальчик мчится к спасению. Этого человека нужно сдать в психушку! Он ненормальный. Как, как Хрода мог допустить такое?! Как он мог довериться больному маньяку, называя его другом? А как мог звать к себе в гости? Звонок болезненным эхом треплет сознание, заставляя бежать по дому быстрее. Хрода резко хватается за замок и тянет за дверную ручку, чтобы выплакать в плечо родной матери все дерьмо, накопившееся за прошедшее время. Пусть она не выслушает, пусть обругает за слабость. Пусть. Главное, что мальчик останется в безопасности. Когда дверь бесшумно раскрывается перед готовым кинуться в спасительные руки именинником, Хелен, держа в руках моток черной тонкой веревки и длинное лезвие начищенного ножа, произносит: — С днем рождения, Хрода. Тебе понравился такой рисунок?