Нуна

Чонгуку она снится. Он не может сказать, что слишком уж продвинулся в общении с Юнги: не так тесно они общаются, чтобы зваться друзьями, просто тусуются в одной компании, в которой с недавних пор появилась и Сокджин-нуна. Чонгук тактично делает вид, что не замечает, как у него под носом разворачивается целая мелодрама: и цветы, неожиданно появляющиеся в руках у Сокджин-нуны, и ее едва заметный румянец на щеках, и странно выглядящего Намджуна, который смотрит куда угодно, но не на нее, однако всегда околачивается где-то рядом. Он, талантливый, матерый рэпер, который двигает со сцены тексты про жизнь, проблемы и любовь, рядом с Сокджин-нуной не может и двух слов связать вместе. Чонгуку кажется это милым и он с интересом наблюдает за развитием их отношений. Он знает, что родителям Сокджин-нуны едва ли понравится кто-то вроде Намджуна, но если у него и спросят, знает ли он что-нибудь о них, Чонгук скорее притворится слепым, глухим и тупым, чем ответит правду. Еще и потому, что Намджун в ответ делает вид, что не замечает, как Чонгук смотрит на Юнги. Юнги делает вид, что ей все равно, либо же ей тупо лень делать вид и ей на самом деле все равно. Все довольны, всем спасибо. Однако Чонгуку быстро надоедает пофигизм Юнги. Ему хочется, чтобы она хоть раз посмотрела на него не сверху вниз (удивительно, как она умудряется это делать, едва доставая ему до плеча?), а как на равного. Он понимает, что влюблен в каждую черточку ее белоснежного, будто вылепленного чьей-то умелой рукой, лица, влюблен в ее маленькие реснички, которые она никогда не красит, влюблен даже в синяки под ее глазами. Влюблен в ее голос, которым она говорит очень грубые вещи, такие, которые не должна бы говорить девушка. Этот голос снится ему по ночам и от него у Чонгука так сладко пульсирует в паху, что порой кажется, прошепчи Юнги какую-нибудь гадость ему на ухо, он сразу же спустит, как озабоченный подросток. Чонгук дуреет от ее запаха. Юнги никогда не пользуется духами, на ней всегда – обычное ромашковое мыло, смешанное с запахом сигарет и ее натуральным, чуть сладковатым запахом. А ведь Чонгуку раньше казалось, что Юнги вся горькая. Теперь в его голове вертится много странных мыслей, одна из которых волнует его больше всего. Какая она – там? И от этих фантазий, тяжелых и тревожных, ему становится не по себе. Чонгук не девственник и у него хватает опыта, чтобы понять, что он как муха, увязывается в паутине своих же чувств к Юнги. Он получает почти физическое удовольствие от вида того, как она, забрав короткие волосы в маленький хвостик и надев спортивную форму, играет с ребятами в баскетбол. Как с ее подачи мяч быстро и упруго прыгает в кольцо, а когда их команда проигрывает, слышно лишь ее грубый крик: – Моя бабушка быстрее тебя двигается! Шевели батонами, долбоёб! Юнги пробегает совсем рядом с Чонгуком и, вдруг разворачивается и широко улыбается, обнажая в улыбке ровные белые зубы и десны. А потом лихо подмигивает Чонгуку с насмешливой наглостью. И от этого его сердце, кажется, летит, летит и проваливается куда-то, но Чонгук этого практически не замечает, застыв от неожиданности на одном месте. И снова получает по голове мячом.