Седьмая атмосфера

После отравления Ториса лютефиском я долгое время заглаживал вину, как мне казалось, правильно и дельно. Конечно, я в этом деле не очень понимаю, но зато честно постарался угадать. Помочь поднести вещи, довезти до дома, подарить цветы – все это стало привычными действиями, которые я выполнял теперь ежедневно и безо всяких колебаний. А еще я подарил сердобольному котенку Люцифера. После этого меня, разумеется, не мог не поджидать скандал. - Что это значит?! – с порога квартиры рявкнула на меня Гера и, будто подражая своей известной тезке, скорчила злую гримаску. Я же просто прошел мимо, еле удерживая себя от губительного в данной ситуации смеха – Блекинге представляла для общества огромнейшую угрозу, хоть гнев ей удавалось изображать очень плохо. Бездарная актриска, не сможешь ты меня этим напугать. Даром что датчанка. -Нафига ты это сделал?! Да ты этого литовца даже не знаешь! А вдруг он Люцика на колбасу пустит?! Как ее… - Гилленшерна на секунду задумалась и выдала чудесную вещь, - Краковскую! Да, ее самую! И что ты делать будешь?! Нет, все же главным ее аргументом являлось не скудное знание географии, а увесистая датская скалка, бьющая без промаха – это я знал уже давно, с того момента, как она запустила ей в бедного Уппсалу. С двухсот метров в нос низенькому Курту – это сильно. И в какой-то мере жестоко, благо нос у Валландера до сих пор кривой. Вспомнив об этом душераздирающем моменте, мне почему-то захотелось оказаться далеко-далеко. Интересно, с чего бы это? - Во-первых, - я с опаской покосился на скалку, угрожающую мне в случае любого неосторожно сказанного слова, - «Краковская» колбаса делается в Польше, а не Литве. Во-вторых… - а «во-вторых» я уже не придумал. Досада. От неминуемой расправы меня спас громкий звон, донесшийся из гостиной. Я даже знаю, что это было. Это хомяк-убийца Адольф, не выдержав пятидневного заключения (Блекинге совершенно забыла про несчастное животное, посаженное в вазу за плохое поведение), свалил свою клетку и бежал в поисках новой жертвы. Но это уже далеко не мои проблемы. Я пошел к себе в комнату, меня не беспокоить. Как же я люблю оставаться в гордом одиночестве, когда никто и ничто не мешает думать… Эти минуты, когда мой разум очищается от всего ненужного, оставляя лишь самое важное. Когда ты находишься в абсолютной гармонии. И можно думать. Думать о том, о чем хочется, без оглядки на повседневность, думать по-настоящему. Такие моменты нужно беречь и запоминать, ведь именно тогда приходят стоящие места в голове мысли. Я не люблю, чтобы в мою комнату кто-то заходил. Мой дом - моя крепость. Здесь я могу безбоязненно размещать все то, что дорого и навевает воспоминания. Частички меня. Мое собственное маленькое королевство… На стене слева, например, расположены портреты и фотографии – мой самый любимый источник информации. В центре висит картина, всегда вспоминаемая мною в первую очередь – вся шведская семья, я в окружении своих провинций, ленов. И каждый раз, когда я смотрю на нее, я задаюсь вопросом – что же нас держит вместе? Мы ведь ни капли не похожи. Взять, например, Томаса – Свенсен стоит в переднем ряду, пытаясь навести на себя пафос, хотя из кармана дорогого костюма очень показательно выглядывает рогатка. За ним стоит улыбающаяся Гера, слева же вечно хмурый Курт – его поставили в первый ряд, чтобы хоть как-то видно было… Рядом с сестрой, как всегда, старший Гилленшерна – главный спортсмен, неунывающий Ларс, Норрботтен. Анна-Карин, норвежка, так и не соизволила оторваться от книжки, не испугавшись даже угроз Анны и Карин – бойких близняшек, неразлучимых и неотличимых. Пелле скроил дурную рожу и лезет на брата, Улле. А дальше всего, на заднем плане, расположилась чета Карлов: Карл Первый, Карл Второй, Карл Третий и Карл Заключительный. Все они – мои провинции, несмотря на расхожесть в характере и, порою, национальности. Они все безумно дороги мне, только вот они об этом даже не подозревают. И, наверное, никогда не догадаются. Не для их ушей такая правда. Слева и справа от главного полотна висят маленькие портреты моих врагов. Я считаю, и эти лица тоже нужно запомнить навсегда – каждый из них чему-то учит меня, а беспристрастные уроки, преподаваемые врагами, всегда самые верные. На самом большом справа изображен Дания, Матиас Коллер. Мой младший брат. Он научил меня тому, что никогда нельзя отворачиваться от поверженного противника – вместе с ним повержена и его честь. Я это очень хорошо усвоил. Об этом уроке как нельзя лучше напоминает широкий шрам на моей спине. Один удар секиры – и больше я никогда не пощажу брата. Рядом с Данией стоит гордый подросток с холодными, безразличными глазами. Норвегия. Кеттиль Сигурдссон. Еще один кровный родственник. Как ни странно, его я уважаю гораздо больше Матиаса. Почему? Он всегда играет честно. Кстати, о честности. Ловлю на себе насмешливый взгляд - о, здравствуй, Иван. Самый большой портрет слева от провинций. Мой извечный враг, самый яростный, оттого и самый ненавистный. Но, что неудивительно, и учил он меня больше всех. Сам того не подозревая, с каждым моим поражением, будь то проваленная кампания или проигрыш в хоккей, он делал меня немного сильнее. Все решает сила. И еще… Ради друга можно поступиться всем, даже честью. Вот так. Кстати! Нахожу глазами то, зачем пришел в эту комнату. Небольшой портрет, второй слева. Феликс Лукашевич и Торис Лоринаитис, Речь Посполитая. Неверно. Достаю из кармана финку, подаренную мне Тино на День Независимости, и протыкаю полотно там, где между лучшими друзьями есть немного места. Кощунство? Возможно. Но Торису здесь находиться нельзя. В четыре резких движения, сопровождаемых треском холста, вырезаю красивую, еще не такую хрупкую, как сейчас, фигуру. Не место тебе рядом с Лукашевичем. Потому что ты – больше не враг. Тебе можно доверять. Вот так.