Мальчик, который умел летать

      Удивительно, как иногда некоторые родители могут настолько холодно отзываться о своих детях, словно те совершенно чужие им люди и натворили что-то непременно непростительное. Ведь совершенно каждому известно, что самая сильная любовь на свете — любовь матери к своему ребенку, и нет сильнее инстинкта, чем материнский. Однако, это не помешало матери Матвея произнести те слова, которые она произнесла в том пустынном коридоре больницы, оставив Ника одного, ошарашенного и неприкаянного. В тот момент подростку, страдающему максимализмом и сильно обостренным чувством гордости, казалось, что мир способен разрушиться от подобных слов, услышь он эти слова от своей мамы. Ему, выросшему в тепличных условиях и страдающему психозами, хотелось разрушить все находящееся в коридоре и остаться безнаказанным, настолько он был уверен, что нет ничего страшнее его боли.

***

      Доминик вернулся в машину к своему отцу и не разговаривал с того момента. Забавный, если его можно назвать таковым, факт, что он перенял привычку молчать у своего друга именно в этот момент. Дома он держался отстраненно, и одному только ему известно, что творилось в его душе. Приезжать в больницу к маленькому Матвею совершенно не было смысла, он все также находился в тяжелом состоянии, а сидеть в пустом коридоре с мыслью о том, что ты неспособен ничем помочь, сравни пытке. За пять дней, что Матвей находился вдали, Доминик проживал день сурка. Ему не хотелось есть, ему не хотелось ни с кем разговаривать. Все, на что он был способен — делать домашнее задание за двоих, себе и Матвею. Это стало его неким ритуалом, успокоением, что он все запомнит и обязательно перескажет Матвею, ведь тот просто обязан поправиться.       От веселого, самоуверенного, гордого парня осталось лишь одно имя. Он повзрослел, стал агрессивнее, несговорчивее и одержимее. На второй день отсутствия Матвея в школе Доминик был ослеплен своей яростью и прожигал каждого в коридорах школы своим взглядом, в надежде узнать обидчиков его мальчика и уничтожить их. В целях безопасности, директор отказался посвящать в расследование молодого парня, отчего Ник в тайне пролез в кабинет директора поздно вечером и взломал ноутбук секретаря школы, за что был наказан и оставшиеся дни мыл полы во всей школе после уроков.

***

      Наступил шестой день пребывания Матвея в больнице. Он выбрался из цепких лап смерти и был переведен в обычную палату. В себя он еще не приходил.       Доминик в одночасье примчался в больницу, как только его отцу сообщили, что Матвея можно навестить. Он с трудом поборол подступающий к горлу ком и забрал в регистратуре пропуск на посещение палаты. Свинцовые ноги непослушно вели его вверх по лестнице, прямиком в светлое помещение, к израненному мальчику.       — Малыш? — Его хриплый от долгого молчания голос нарушил тишину, но Матвей не подавал никаких признаков сознания. Лишь продолжал сопеть через кислородную трубку и неподвижно лежать.       Доминик старался держать себя в руках, но от одного только вида его покалеченного мальчика слезы предательски быстро посыпались из его уставших глаз. Он осторожно присел на стул возле кровати, и начал агрессивно растирать свои глаза. Дотронуться до Матвея он так и не решался. Маленькое тело было аккуратно накрыто светлым больничным одеялом, поверх которого был расстелен клетчатый плед, так что невозможно было разглядеть, сколько повязок было наложено и где. Но и без того Доминику хватило лишь по одному лицу Матвея оценить, что тот пережил. На брови мальчика было наложено два небольших шва, край нижней губы заклеен медицинским пластырем, как и переносица, голова по кругу обмотана бинтом, на краю груди и на глазу виднелись следы от заживающих ссадин.       — Это все из-за меня, — все таким же хриплым шепотом произнес Ник. — Это все случилось из-за меня, прости меня, малыш, зачем я только сюда приехал, зачем! — Сдерживая истерику, он бормотал себе под нос оправдания, обнажая накопившуюся боль. — Ты бы просто продолжил жить, все бы было нормально, я все испортил! — Чуть прикрикнув последнее слово, Ник смог удержать свою злость на последней секунде, иначе страшно представить, чем бы закончилась его истерика.       Он закрыл рот руками, сдавливая все сильнее и сильнее, чтобы физическая боль вернула его в реальность.       — Ты прав, малыш, нужно отставить слезы. — Он решил поддержать несуществующий разговор в своей голове. — Если я продолжу себя так вести, то ничем тебе не помогу и сделаю только хуже. — Он прокашлялся и впервые за долгое время начал рассказывать, что произошло за неделю, в надежде что его мальчик обязательно услышит и проснется.

***

Есть люди с особо чувствительной кожей — их лучше не трогать. Они не похожи на всех остальных…       На восьмой день Ник, по обыкновению, сидел возле кровати Матвея, примчавшись сюда после школы, и с выражением зачитывал ему красивые стихи со смартфона, которые, он предполагал, обязательно должны понравиться его особенному другу. Матвею уже сняли кислородную трубку и часть повязок, но он продолжал все также неподвижно лежать. Доминик позволял себе невесомо поглаживать время от времени ладонь Матвея, вспоминая, как тот делал это ему в дождливый вечер накануне болезни Ника. Теплые воспоминания давали ему надежду.       Дверь в палату со скрипом приоткрылась.       — Привет, братик. — Лекса тихонько прошла в палату и встала у края кровати. — Как у Матюши дела?       — Все также, малышка. — Ник притянул сестру к себе ближе и обнял когда она скорчила лицо в попытке сдержать слезы. — Не переживай, он поправится.       — Тетя Мари опять устроила скандал, кидала бутылки из окна. — Лекса очень боялась маму Матвея и старалась избегать ее. — Поэтому я сегодня спряталась в твоей комнате.       — Не бойся, все будет хорошо, я обещаю.— Ник приподнял сестру на руки и понес из палаты на выход, а затем вернулся, чтобы поцеловать Матвея в щеку и попрощаться. После чего направился с сестрой домой.

***

      Мне было очень тяжело приходить в себя. Но сейчас с полной уверенностью я могу сказать, что все закончилось. Это была временная слабость. Она показала мне, как важно держать себя в руках, когда твоим близким нужна помощь. Она показала мне, что иногда можно сдаваться, чтобы накопить сил. И я набрался сил, чтобы мой Матвей набрался их от меня. Сейчас самое главное, чтобы с ним все было хорошо. А потом я начну разбираться с теми, кто в этом виноват. Они обязательно получат по заслугам.       Мы с Матвеем все также находились в палате: я — у кровати, он — на кровати. Я — в сознании, он — без сознания. За это время столько мыслей крутилось в моей голове. Я думал о том, как он разбился на самолете и ничего об этом не рассказал. И что самое интересное — в интернете не было никакой информации. Абсолютно. Как будто этого никогда не было. Откуда тогда были газеты?       Сегодня было не так жарко; погода приближалась по своему состоянию к традиционной осени. Я решил даже обновить гардероб — заказал худи бежевых и светлых оттенков, чтобы они напоминали мне о Матвее. Купил спортивки и удобные кроссовки, в частности из-за того, что все еще обязан мыть полы по школе (к сожалению). Я надеялся, что выгляжу достаточно привлекательно, чтобы Матвей не испугался меня, когда очнется.       Телефон зазвенел на тумбе, оповещая о сообщении. Я положил руку Матвея на кровать и взял телефон, отвечая в беседе класса. Пока я печатал письмо в сообщении, краем глаза заметил непонятный блик. Мне пришлось отложить телефон в сторону и повторить то же положение, чтобы разобраться, что это было.       Окно было приоткрыто. Жалюзи неподвижны. Лучи солнца также освещали половину кровати. Что же тогда блестело?       Вздохнув, я взял руку Матвея и поднес ее к губам, оставляя невесомый поцелуй. От руки пошло свечение.       — Что? — Я чуть не выронил его руку, и повернул ее ладонью наверх. — Что это было? — Я стал обеспокоенно рассматривать его руку, не понимая того, что только что увидел.       Вены на его левой руке начинали переливаться голубым светом от моих прикосновений.       — Я че, теряю рассудок? — прошептал я себе под нос и начал рассматривать руку на свету. — Мне, наверное, померещилось.       Пока я разглядывал его руку под разными углами, небольшая ладонь Матвея слабо сжала мои пальцы.       — Солнышко! — От радости я забыл как дышать и наклонился к его лицу. — Ты слышишь меня, Матвей? — Я старался услышать любые звуки, которые он мог издать, в надежде, что он ответит.       — Не надо, — произнес Матвей засохшими губами. — Не смотри, не надо. — Он пытался приоткрыть глаза, но солнечный свет был слишком ярким для него. Я продолжал прижимать к себе его руку.       — Сейчас, Матюш, я сейчас. — Я тут же судорожно забегал по палате, закрывая жалюзи на окнах и выключать свет.       — Сейчас получше? Тебе принести воды? — Мое беспокойство возросло в разы. — Может, позвать врача?       Нежный взгляд зеленых глаз осторожно и неторопливо заблуждал по комнате, в конце концов остановившись на мне.       — Я живой. — Скорее утвердительно, нежели вопросительно, произнес Матвей, и после его слов из моих глаз хлынули слезы. Я начал беспокойно целовать его руку.       — Конечно живой, я не сомневался, я все ждал, сидел и ждал когда же ты... — Мне не хотелось пугать его своей реакцией, ведь сейчас было важно внушить ему чувство безопасности. — Ты большой молодец!       Матвей еще не совсем пришел в себя и все также беспокойно сжимал своей ладонью мои пальцы.       — Не трогай, пожалуйста. — Он продолжал настаивать на своем, но я не понимал, что он имеет в виду.       — Руку твою не трогать? Я не буду, обещаю. — Я уложил его руку на кровать, и накрыл ее сверху одеялом. — Мне наверное всякое уже мерещится, и я подумал, что у тебя рука светится.       — Она светится, — прошептал он на выдохе и зажмурил глаза.       — Что такое, тебе больно? Я схожу за врачом, только не переживай! Я быстро!       Не дожидаясь ответа, я пулей вылетел в коридор и побежал вниз по лестнице к дежурному врачу.