Позабытые Боги

Нацумэ понимает, что он заперт в одной большой ловушке. Его сны, наваждения, непонятные образы, периодически возникающие в голове — всё сбивает с толку, обрезая последнюю, тонкую нить, связывающую его с реальностью. Матобе он не доверяет; чувствует всем своим по-человечески мнительным, чуть не открывшимся кому-то постороннему, нутром, что этот персонаж слишком опасен и умен — возможно, он уже догадался о происходящем. Но Такаши будет продолжать подыгрывать некоторое время — так безопаснее. Есть время всё обдумать. Нужно переиграть тех, кто построил всю эту иллюзию, а затем выяснить ответ на главный вопрос — зачем? К Такаши постепенно возвращается самосознание. Он начинает вспоминать какую-то информацию о себе, но самое главное — он чувствует себя в своём теле. Он начинает понимать эмоции. Духи шепчут, что он на правильном пути.

***

Доктор Матоба-сан приходит три раза в сутки, — сменяется ли день последующим или нет — тяжело сказать. Нет никакой уверенности в том, что окно, да даже свет, просачивающийся в комнату — настоящий. Не плод чьей-то больной фантазии. Настоящее солнце. Сэйджи постоянно задает какие-то вопросы. Про самочувствие, сон, какие-то мысли, которые могли посетить его пациента в течение дня. Делает вид, будто бы действительно заинтересован в том, что отвечает ему Такаши. Иногда Нацумэ кажется, что ему действительно интересно — такой уж внимательный у него взгляд — но тут же отгоняет эту мысль, отправляет куда поглубже, потому что нужно правильно расставить приоритеты. Его столько водили за нос… А действительно — сколько? Сколько времени прошло с того, как его заточили в клетку, ограничивающуюся четырьмя белоснежными стенами, назвав это лечением? Сколько он находится в прострации? В порядки ли его настоящее тело — если оно существует? Существует ли хоть что-нибудь? Может, вообще всё — воображаемый мир, созданный им самим? Периодически Нацумэ кажется, что он действительно свихнулся — бесконечный поток подозрительных мыслей заставляет относиться с осторожностью и к себе самому. Настоящая трагедия. Но всё же Такаши врет — придумывает ответы, чтобы они кардинально отличались от его настоящего состояния, но не перегибает палку. Нужно делать вид, что ты открываешься. Нужно играть по чужим правилам. Нацумэ никогда не считал себя глупым ребенком, но умереть так глупо, подозревая всё вокруг, не доверяя даже собственному я — самое страшное, что с ним может случиться. Поэтому он старается проявить всю свою смышлёность. В конечном счете оказывается, что он был прав. Кто-то поймал его.

***

Доктор перестает его навещать. Вот так просто и неожиданно — массивная железная дверь, за которой было скрыто что-то таинственное (возможно, то была граница этого мира?), больше не открывается с противным скрипом; на пороге не появляется силуэт, вызывающий столько смешанных чувств — но в большей степени, естественно, недоверия. Почему-то Нацумэ с новой силой окатывает волна одиночества. Но он понимает, что становится к разгадке ближе, чем когда-либо. Белые стены начинают чернеть. Сначала Такаши думает, что это проделки призраков, которые без перерывов мельтешат вокруг, но тени, пляшущие сначала на полу, потом на стенах — как будто подбираются всё ближе и ближе — продолжают молчать. Духи в его присутствии никогда не молчали — им всегда интересно поговорить с кем-то живым. А эти силуэты просто бегают по кругу. Ближе и ближе протягивают свои лапы. Но не могут ни за что ухватиться. Нацумэ старается успокоиться — почти что получается. По углам комнаты расползается темнота — Такаши пытается в нее всмотреться, но она как будто поглотила пространство. Он сидит на кровати, поджав ноги, и не смеет слезть, пройтись или подойти к письменному столу; тот окончательно скрылся в пугающей тени, которая постоянно разрастается, приближаясь ближе и ближе. — Это какая-то шутка? — Нацумэ перебивает гвалт из голосов вечно переговаривающихся приведений, но не получает внятного ответа, да и не надеется. — Неужели мне никак не выбраться отсюда? Всё потому, что я не могу вспомнить себя? Знакомые (условно) духи останавливаются, избегая поглощающей тьмы, которая разрослась до середины комнаты, и делают задумчивое выражение лица. Раньше они никак на него не реагировали — сами продолжали говорить что-то неразборчивое, непонятное, но явно адресованное Нацумэ. Призраки сохраняют молчание, а потом вскрикивают так громко и неожиданно, что у Такаши начинают болеть виски. Он хватается за голову, щурится и жмется ближе к стене, пытаясь интуитивно отгородиться от шума в ушах. Духи кидаются на него, хватают за участки тела, до которых только могут достать, и кричат: «ОТДАЙ НАМ СВОЮ ТЕТРАДЬ!». А потом их поглощает тьма. В комнате не остается никого — даже Нацумэ.

***

Такаши приходит в себя неожиданно, раскрывает глаза и хватается за грудь, делая глубокие вздохи, чтобы отдышаться. Ребра как будто горят огнем — яркая боль, пронизывающая каждую клеточку тела, постепенно отступает. До его сознания начинают долетать окружающие звуки. Самое главное, что он всё вспомнил. Он понял, что произошло. Нацумэ охватывает ненависть. Он перестает судорожно вздыхать, сердечный ритм приходит в норму. Такаши оглядывается и понимает, что он там, где и должен находиться — в глубине леса, скрытой от окружающих массивными деревьями. У его ног с обеспокоенным выражениям лица трется семпай, а впереди, внимательно наблюдая за его действиями, стоит человек, который и вызвал всю зарождающуюся в нём агрессию. Обычно Нацумэ никогда не злился — все неприятности он воспринимал как само собой разумеющееся и неизбежное; какой прок от негативных эмоций, которые, в конечном счете, ни к чему хорошему, даже банальному облегчению, не приведут? Но сейчас Нацумэ по-настоящему не может успокоиться. Он смотрит в глаза Матобе-сану, который едва заметно усмехается, и не может понять, в ком сильнее всего разочарован: в человеке напротив или в самом себе, так легко позволившему попасться на чужую уловку? Матоба-сан правда его восхищал — буквально с самого первого момента встречи. То был чуть ли не действительный пример для подражания — холодный и могущественный заклинатель, управляющий в довольно раннем возрасте небезызвестным кланом. Хоть Нацумэ и не пытался связать свою жизнь с экзорцизмом, хотелось быть хотя бы немного похожим на этого человека — или хотя бы узнать поближе. Можно сказать, узнал. Лучше же сразу знакомиться с темными сторонами, верно? Раньше Нацумэ казалось, что он перерос свою наивность. — И для чего всё это было?! — Такаши чуть ли не рычит, глядя прямо в отливающие алым глаза. Внутри него бушует печаль, словно его предали. — Попытаться свести меня с ума, заточив в собственном разуме? Весьма сильное заклинание. Этого и стоило ожидать. Нацумэ разочарованно усмехается, а Котя-сенсей отбегает в сторону и начинает увеличиваться в размерах, превращаясь. Возможно, он не до конца понял, в чем была причина помутнения сознания у Такаши, но какие-то внутренние инстинкты подсказывали: никаких вопросов — сейчас нужно сосредоточить всё внимание на защите. Нужно быть осторожным, ведь человек перед ними невероятно опасен. Сейджи, кажется, даже наслаждается происходящим — хитрый прищур глаз, сложенные за спиной руки, да и в целом расслабленный силуэт выдают его с головой. — Мне интересна только одна вещь, — Матоба не растягивает звуки, говорит мягко, но в то же время отстранённо, как бы соблюдая условную дистанцию. Его восхищает Нацумэ, действия этого мальчишки, грозный взгляд — как будто он пересек черту, довел спокойную собаку до приступа бешенства; хотя всё это глупые сравнения, они подходят как никогда кстати. Сейджи знает, что в сознании Такаши он был с ним добр, в некоторой степени ласков, пытался быть любезным и стать чуточку ближе, покопавшись в чужой голове. Но кто же знал, что для всего нужно спрашивать разрешение; кто же знал, что выражение его симпатии так извращенно в глазах окружающих (о чем он не догадается до последнего). А Нацумэ и подавно не до чьих-то там чувств и самовыражения. Его как будто окатило холодной водой: он понимает, что весь пережитый кошмар, чувство потерянности, страх из-за неизвестности, невозможность понять и вспомнить самого себя — всё это было подстроено, чтобы забрать считай последнюю вещь, которая связывает его с бабушкой; последняя вещь, которая уверяет, что он в полном порядке, что он нормальный, а не сошел с ума и теперь разговаривает с воображаемыми духами. Возможно, все окружающие создания переоценивают эту книжку с чужими именами. Но разве в таком случае он может просто взять и перестать ее охранять? Но почему-то внутри всё равно пусто — как будто его значимость для окружающих заканчивается его родословной и способностью видеть призраков. Нацумэ понимает, что в сражении, даже с помощью Няко-сенсея, у него почти нет шансов на победу против намного более опытного экзорциста. Но всё равно выплевывет: — Черта с два Вы получите её. И запрыгивает на спину могущественного духа, прося убежать отсюда как можно быстрее и дальше. Дальше от людей, которые могут предлагать свою помощь и поддержку, чтобы в будущем просто воспользоваться невнимательностью и забрать то, что было первоначальной целью. Матоба почти не изменяется в лице, явно не собираясь бежать вслед за покинувшим место сражения мальчиком. Он произносит вслух «Оу?», явно удивленный тем, как быстро закончилась и каким грубым образом была прервана их беседа. Этот мальчишка смог справиться с иллюзией. Смог разрушить тщательно подобранное заклинание в одиночку, даже не имея особого опыта в заклинательстве, и запереть своё сознание от посторонних. Нацумэ заинтересовал его еще сильнее.

***

Холодный вечерний воздух бьет в лицо Нацумэ, сидящего верхом на призраке и мчащегося на невероятной скорости ближе к городу. Его до сих пор посещает мысль, что может всё происходящее действительно бред, плод его воображения? А на самом деле нет никаких духов, никаких экзорцистов, никаких тетрадей с отобранными именами. Нет ничего, кроме четырех разрисованных стен, холодного кафеля и небольшого окна в больничной палате. И бабочки. Обязательно бабочки.