Неправильный

Юлик сгибается над раковиной и сплёвывает. По грязно-жёлтой стенке ползёт красное пятно. Юлик кривится, подносит ко рту небольшое зеркало: зубы у него все целы. А кровь эта, наверное, из щеки: прикусил, когда чья-то нога — наверняка Волкова — заехала прямо по почкам. Что зубы все на месте — немного успокаивает. По крайней мере, отцу не придётся объяснять, как и где он их потерял. И не придётся рассказывать, что это не в первый раз, взгляни, пап, на спине цветут фиолетово-синие. Красивые-красивые, пап, ещё бы, блядь, не болели так сильно. Юлик вздыхает, зачёсывает волосы назад, трёт остервенело влажными салфетками помятое лицо. Ему кажется, что от него смердит: то ли мочой, то ли чем-то ещё. Хотя Волкову, к счастью, пока не приходило в голову окунать его головой в унитаз. Только это ещё ничего не значит. До недавнего времени ему и мысль об избиении в голову не приходила. Так, всё по мелочи: плевался, толкался, горланил в коридорах и выкрикивал остроумные, как он считал, замечания, когда Юлик стоял у доски. Рюкзак его они опять выпотрошили. На мокром кафеле неровной кучей расползлись тетради-учебники. Юлик, чуть пораздумав, кладёт их на батарею. На алгебру он всё равно опоздал, Нина Ивановна его ни за что на урок не пустит. А если и пустит, то заставит рассказывать тему, а он-то, конечно, ни черта не знает. Поэтому всё оставшееся время до конца четвёртого решает провести в туалете: расчесаться, отряхнуться, замазать несколько ссадин на щеках, рдеющие на шее синяки. А руки можно спрятать в рукавах, это не страшно. Ага, совсем-совсем. Юлик наклоняется над раковиной, чтобы ещё раз сплюнуть. Сжимает зубы, когда измазанные тональником пальцы осторожно касаются красных пятен на щеках и шее. Чешет расчёской волосы, разглаживает рубашку и джинсы. До самого звонка сидит на облезлом подоконнике, прокручивая новостную ленту. Лиза строчит ему ежесекундно. Лиза волнуется. Лиза спрашивает, где, блядь, этого пидора носит и живой он там вообще или как. И Юлик, прикрыв глаза, выпускает застрявший в горле воздух. Становится капельку легче. «ты точно в порядке?» — интересуется Лиза. «Подходи к мужскому на втором», — отвечает Юлик. «ок». С отзвеневшим звонком Юлик, пригладив ещё раз волосы и накинув рюкзак на плечи, открывает дверь. У стены — волнение в каждом взгляде и каждом движении — Лиза и Даня. — Норм всё? — спрашивает Даня, кладёт руку на плечо. Юлик не подаёт виду, улыбаясь, кивая. Тело нещадно ломит. — Волков наплёл математичке, что ты слинял с урока, — сообщает Лиза немного раздражённо. — Я ей сказала, что тебе стало плохо, но ты же её знаешь. — Да похуй, — отмахивается Юлик, сжимая челюсти, напрягая скулы. — Покурим? — Охранник сегодня лютый, — качает головой Даня. — Давайте лучше в столовку? Юлик соглашается. Лиза с Даней берут его под руки, жмутся к боку. Защищают от гулкой толпы, от взглядов, от разговоров. От бьющегося в окна ярко-белого осеннего солнца. Смешные. Но Юлику вообще-то приятно, хоть он этого никогда и не показывает. В столовой Лиза пьёт компот, Даня уплетает макароны, а Юлик, чуть откинув голову, смотрит в потолок, на длинные люминесцентные лампы. — А что делали вообще? — спрашивает он. — Да то же самое, — сводит брови Лиза, устало вздыхая. — Мучает пятнадцатым заданием. Она ещё продолжает что-то рассказывать о злосчастном пятнадцатом задании, и Даня подхватывает, пытается донести свои претензии с набитым ртом, но Юлик почти не слушает. Скользит взглядом по каменному полу, по белым столикам, щуплым пятиклассникам, нескладным восьмиклассникам, по… Останавливается, встречаясь взглядом с чужим. Скулы напрягаются. Тушенцов смотрит загнанно и — как всегда — немного виновато. Недолго: тут же отводит, тычется в стол, в пол, в стены, куда угодно, но только не на Юлика. Это и веселит, и раздражает. Так было всегда: Руслан постоянно чего-то стеснялся, прятался, опуская глаза, шарахался в сторону, когда Юлик… «Руслан просто мудак», — мысленно отрезает, чуть тряхнув головой. Чего он, в самом деле? Ещё думать об этом Руслане. Делать, что ли, больше нечего. Следующим — Лиза тащит его в библиотеку — физкультура. Лиза говорит, что к чёрту её, эту физкультуру, давай лучше покурим. Юлик кивает-кивает. Проскользнуть тихо и незаметно мимо вечно сонной бабы Люды труда не составляет. А там, среди книжных полок, как всегда, конечно, пусто. Только какой-то паренёк увлеченно изучает обложку «Тихого Дона». Окошко в библиотеке открывается легко и почти бесшумно. Лиза даже ручку специально купила, чтобы линять с уроков или выходить курить, когда охранник в холле совсем не в духе. Юлик бы до такого точно не додумался. — Ну, нормально всё? — спрашивает Лиза, доставая из рюкзака зажигалку и пачку синего «Винстона». — Если избиение вообще можно считать нормой, то да, — вяло отзывается Юлик. Лиза тупит взгляд, сует сигарету между зубов и прикуривает. Волосы у неё лезут прямо на глаза, и Юлик тянется пальцами, чтобы убрать их за ухо. Вот, так лучше. Красивая же, а вечно прячется. Она как-то сказала, что стыдится брекетов и второго подбородка. Брекеты у неё, конечно, есть, но они её нисколько не портят, даже наоборот. А второе — совсем надуманное. И чего всем вечно нужно вбить себе в голову какую-то несуществующую ерунду, а потом убиваться? Юлик этого не понимает. — Скажи отцу, — просит Лиза, передавая сигарету после нескольких неглубоких затяжек. Юлик мотает головой. Всегда она так: только делает вид, что курит. Даже не вдыхает, держит во рту, а потом выпускает. И сигарета у них всегда одна на двоих. Юлик не знает, почему. Может, Лизка так странно заботится о его здоровье, мол, половина сигареты не то же самое, что целая. А Юлик может разом всю пачку выкурить, это точно. Хорошо, наверное, всё-таки, что сигареты Лиза держит у себя. — Почему нет? — спрашивает, хмуря брови. — У него и своих проблем хватает, — отвечает Юлик. — Да и ты видела, как учителя смотрят? Им теперь только дай повод выпроводить меня из школы. Лиза понимающе смотрит снизу вверх, переминается с ноги на ногу. Руки с коленями чуть трясутся. — Пошли обратно, — кривит Юлик губы, пытаясь изобразить улыбку. — Простудишься, у кого мне пятнадцатое задание списывать? На последних двух уроках — русский и литература — Юлик усиленно абстрагируется от действительности. С задних парт в затылок периодически летят комки бумаги и куски ластика. — Антон, сходи на хуй, — шипит взбесившаяся Лиза. — Ты заебал, серьёзно. Юлик оборачивается, смотря на Волкова стеклянным взглядом. — Чё, Онешко? — огрызается он. — Растерял остатки яиц? Тёлка за тебя впрягается? — Отставить разговоры, — рявкает учительница. — Повернись, Онешко. Юлик с шумом выдыхает. Скулы напрягаются. — Забей, — шепчет Лиза, беря его за руку. — Всё равно она будет на его стороне, знаешь же, какая тварь. Юлик прекрасно знает. Юлик бесится. Ольга Николаевна постоянно настаивает на том, что Юлику будет лучше в другой школе. Ольга Николаевна ставит тройку за идеальное сочинение. Ольге Николаевне плевать, что он скажет, что думает. Ей не интересно, что виноват тут совсем не он, а Волков. Бесполезно всё, глупо, не имеет смысла. «В жопу», — одёргивает себя, откидывается на спинку. Выдыхает. Лиза успокаивающе поглаживает по предплечью. — Блядство, — бурчит Даня, сжимая зубами сигарету. — За такое бы как минимум с работы увольнять. — Всем похуй, — отзывается Лиза, протягивая зажигалку. Ветер раздувает полы Даниной парки, гасит пламя. Холодно. Солнце на еле голубом белое-белое, не греет. Только давит на веки, вынуждая глядеть в скучную серость асфальта. — Ты домой? — спрашивает Даня, затягиваясь, просовывая свободную руку в Лизкин карман, прижимаясь. — Домой, — соглашается Юлик. — Может, по пиву на выходных? — спрашивают озабоченно, хлопают ресницами, глаза в глаза. Смешные. — А то ты заебавшийся. — Можно, — вздыхает, трёт устало щёки: пальцы вдруг, мать их, в тональнике. Забыл совсем. — Я пойду. Лиза с Даней синхронно машут руками. Юлик идёт быстро. Ветер пронизывает насквозь, холодит открытые лодыжки: мода, чтоб её. Надо было не выёбываться и брать обычные, а теперь терпи, делай вид, что всё о’кей. Не холодно совсем. И в куртке этой тоже совсем не холодно. И под курткой — нормально, тепло. И под рёбрами тоже. Просто о-ху-и-тель-но! Юлик сжимает челюсти. Синяки неприятно саднят, кожа, кажется, вспыхивает то там, то тут, но сразу гаснет. Расползается неприятными колкими мурашками. Может, температура? Юлик лезет в рюкзак, за наушниками: воткнуть бы в уши, чтобы отвлечься, не слышать, не думать, не чувствовать. Забыть. Пусть поорёт, о любви какой-нибудь, о поездах, о счастье. Пусть поорёт, думает Юлик, но… — Блядь, — вырывается против воли. Провода перерезаны. Скулы напрягаются. Наушники летят в ближайшую урну. Ну и пусть. Всё равно старые, всё равно перевязанные, всё равно из одного звук хуже. Да и покупал летом, покупал счастливый-счастливый, покупал с… «Блядь», — мысленным рёвом по стенкам черепа. Солнце слепит, лижет веки и щеки. Да плевать, Господи! До дома три станции метро, толкучка. Лампа нервно мигает. «Не прислоняться» на дверях предупреждает, но Юлик жмётся-жмётся, колупает буквы ногтем, собирает комками клей. Только бы прижаться, только бы не чувствовать шевелящуюся позади массу. Кто-то заезжает локтем в бок, толкает в спину, врезается в лопатки. Юлик только жмурится, закусывая губы: синяки нещадно ноют. А дома тихо, привычно, спокойно. Дома хорошо. Чуть блестят цветы на бежевых обоях. Юлик шаркает носками по полу, моет в ванной — светло-голубая плитка, ржавчина у стока, шторка с дельфинчиками — руки и лицо. Царапины чуть щиплются. Юлик думает, что хорошо бы, наверное, принять душ. Холодный-холодный. На все синяки льда у него не хватит. В прошлый раз пришлось использовать пельмени, отец его застал за тем, что он держал пачку на чуть припухшей щеке. Юлик пошутил, мол, хорошо, прохладно. Что просто так, что ждёт, когда вода закипит, хотя никакой воды нет и не было. Отец поверил. Или сделал вид, что поверил. А Юлику в глубине души очень хотелось, чтобы тот поинтересовался, спросил, разузнал. Настоял. Но отец только потрепал его неловко по волосам и… Скулы напрягаются. Коленки чуть дрожат, а пальцы не слушаются. Юлик крепко держится за скользкую стену, терпит ледяную дробь по лопаткам и затылку. Вода лижет поясницу, гладит бедра, течет ниже. Юлик смотрит в зеркало: на красные, жёлтые, лиловые, серо-сиреневые, зеленоватые. Как, блядь, красиво. Цветут ярко и сочно. Выделяются на бледной коже кривыми пятнами. Юлик чуть ли не захлёбывается отвращением к себе. Отец возвращается тогда, когда он уже наварил пельменей, слил воду, разложил по тарелкам: себе поменьше, отцу побольше. — Привет, — улыбается отец, тянет руку, сжимает плечо. — Как дела? — Отлично, — улыбается в ответ. Синяки премерзко пульсируют. Отец выглядит — как всегда — замученным и уставшим. Скидывает старые-старые туфли, кажется, они их ещё вместе с мамой на рынке покупали, жарко было, Юлик то и дело ныл. Ну, а зачем вообще детей по магазинам таскать, да и тем более в такую жарищу? Скука же, вот он и ныл. И лимонад ему не покупали, мол, вредно. А он в детстве хилый был, в больницах жил, на приёмах, у врачей. То бронхит, то пневмония, то гайморит — «ужас!» — вопила мама, а папа смеялся. Громко так, звонко, глубоко. Иногда казалось, что от его смеха вибрируют стены и пол. — Как в школе? — спрашивает отец, цепляет вилкой фарш. — Двоек не хватаешь? — Нормально всё, — улыбается Юлик. — А у тебя как на работе? — Ничего не успеваем, — вздыхает отец, жуёт методично, наверняка все тридцать два раза. Или сколько там по правилам? Юлик скашивает взгляд в сторону. Занавески с серебристыми мотыльками и белые шкафчики теряются в пыльном воздухе. — Опять в командировку? Отец виновато кивает. — Работа есть работа. В комнате воцаряется тишина, разрезаемая детским смехом из приоткрытой форточки и жужжанием старого пузатого холодильника. Юлик не решается сказать что-то ещё. Предпочитает налить молока — этот самый холодильник встречает его запахом явно просроченной колбасы, — лакать чересчур медленно, смотреть в окно. На темнеющее небо, рваные облака, серые хрущёвки. — Юлик, — прочищает горло отец, складывает руки в замок и нерешительно продолжает: — а как у тебя, ну… Юлик прищуривается. Кружка замирает у рта. — Как у тебя с мальчиками? — Пап, — щёки предательски горят, Юлик чувствует. — Я же говорил… — Просто ты рассказывай, если вдруг, — продолжает отец, неловко поправляет волосы, сам ужасно стесняется. — И, знаешь, я же читал, форумы разные… В этом деле надо ведь быть… — Ну па-а-ап, — тянет Юлик, накрывая щёки ладонями. Юлик готов сквозь землю провалиться, только бы отец замолчал. — Прости, — улыбается он, смеётся немного хрипло. — Я знаю, ты взрослый. Юлик смущённо кивает. Отца он не понимает совсем: то он молчит, не вытянешь из него ничего, не добьёшься, не услышишь, а то ему вдруг приспичит узнать, нет ли у Юлика мальчика, пользуется ли он, мать его, презервативами, и вообще, как оно, когда тянет не к девушкам, а парням? Отец сгребает в кучу посуду, благодарит, треплет по плечу. Юлик вызывается заварить для него чай. — Попозже, — морщины в уголках глаз, губ, на щеках складочки. Постарел, вдруг думает Юлик. — Я в гостиной буду, если что. Скулы расслабляются, челюсти перестают сжиматься-разжиматься. Юлик выдыхает. Вообще-то глупо жаловаться на такую ерунду. Отец у него хороший. Отец не устраивал скандалы, не бил его, не выгонял из дома и не грозился сдать в лечебницу. Отец только посмотрел, сложил руки в замок, спросил: «Уверен?» и кивнул. Отец принял его таким, какой он есть. «В конце концов, главное, чтобы ты был счастлив», — сказал он. И Юлик позорно разрыдался, он помнит. Юлик так боялся, что это неправильно, ненормально, неестественно. Что отец его возненавидит, пусть он и не понимал, за что. Он же был и остался его сыном, ничего не изменилось, совсем-совсем ничего… Скулы напрягаются. Юлик тяжело сглатывает, запуская тарелку под струю горячей воды. «Нормально всё», — думает, кусает губы, трёт губкой стекло. В груди противно клокочет. «Нормально», — повторяет. Трёт-трёт, до противного скрипа, до блеска, до боли в пальцах. Успокаивается. За окошком уже темно, сверкают рыже-ржавым фонари. Отец привычно сидит перед телевизором, голова чуть набок, ноги в смешных пушистых тапках. Привычный до ужаса. Уставший. С головой в работу, ничего кроме. Чтобы жить достойно, чтобы ВУЗ достойный, чтобы машина, квартира… Чтобы всё у Юлика было, как у людей. Юлик благодарен, только не уверен, что это всё ему действительно нужно. Ему бы только, чтобы он почаще дома был, а не в своих вечных командировках. Юлик плотно закрывает дверь в свою комнату, падает на кровать, на мягкое покрывало, цепляет пальцами телефон со стола. Лиза ему опять всю личку загадила — «ну смешно же!» — мемами. Юлик слабо улыбается, отвечает, что не смешно совсем, глупо, тебе что, десять лет? Вздыхает устало. Лиза не в сети. К счастью. Разговаривать с кем-то ужасно лень. Голова, кажется, готова взорваться: трещит, ноет, мысли вперемешку, узелками. Тело противно саднит. Юлик прикрывает глаза. Юлику бы только заснуть. Плевать, что алгебру решать, сочинение какое-то, а эссе, эссе про Петра! Его точно придушат, может быть, взбесятся все разом, поведут к директору, а тот только пожмет плечами, мол, и что? Или всё-таки поддастся, скажет, до свидания, Юлий Александрович, всего доброго, бай-бай, ариведерчи, не возвращайтесь к нам никогда! Юлик смеётся. Юлик думает, что он ужасный дурак. И что вообще всё это — глупости. Есть вещи и поважнее. А это — ерунда, это пережить не так сложно, это только на первый взгляд не так просто, а на самом деле… По его улыбке и векам ползет оранжево-жёлтый фонарный свет. Юлик засыпает почти сразу же. Сегодня ему не снится ничего. К счастью.