Неправильный

Юлик-то, конечно, на бокс ходил, но четверо на одного, как ни крути, совсем не честно. — Волков, блядь, — шипит Юлик, вырываясь, хватая крепко за горло. — Отъебись… нахуй… Женя и Федя оттаскивают, пришибают к стене, заезжая коленом в живот, кулаком — чуть ниже виска. Остопиздевший кафель ромбиком чуть темнеет. — А как ты, блядь, думал, — дышит Волков над головой, потирает шею. — С такими, как ты, только так. Женя с Федей брезгливо сплёвывают. — Онешко, — щерится Волков, сгребает волосы в кулак и тянет вверх, заставляя взглянуть. — Нам здесь шлюхи не нужны. Смекаешь? Юлик сглатывает поднявшуюся к горлу тошноту. Белое скуластое лицо Волкова ходит из стороны в сторону. — Убить тебя, блядь, мало, — морщится он, отвешивая ощутимую пощечину. — Закругляйтесь, — звенит в ушах совершенно равнодушный голос Куликова. — На алгебру опоздаем. Пальцы вцепляются в стену. Юлик съезжает вниз, на мерзкий кафель, в лужу из подтекающего крана. Отдалённо слышит смешки, гулкий шум из коридора, хлопающую дверь… «Блядь, блядь, блядь», — думает Юлик, лезет в нетронутый рюкзак за зеркалом, таращится на отражение. Руки едва подрагивают. Всё выглядит не так, как чувствуется: только щека красная, не больше. Юлик облегчённо вздыхает, прикрывая глаза, аккуратно прижимая ладони к вискам. Тошнота никак не унимается. Бьётся, пульсирует. Картинка перед глазами — приевшиеся, блядь, кабинки — плывёт. Но даже если два пальца в рот — толку никакого, не легче, не лучше. Он не завтракал. Он же знает, что не стоит. Волков как с цепи сорвался. Уже неделю не даёт передышек, лезет вечно, тащит в туалет и пытается «выбить из него всё дерьмо». Юлик не успевает замазывать синяки. Тело, кажется, даже успело привыкнуть, но внутри… «Блядь!» — мысленным воплем по стенкам черепа. Внутри клокочет и бесится. Внутри болит так, что губы в кровь. Болит так, что только орать, рвать, сметать со стеклянной полки в ванной тюбики, с грохотом, лязгом, звоном бить зеркало и… ничего не делать. Как тогда. Только объяснять отцу долго и монотонно, что это случайность, что он, дурак, поскользнулся, схватился, всё упало, сломалось, раскрошилось — та-да-а-ах! — а он чудом цел, только костяшки ободраны, так тоже бывает, в рубашке, наверное, родился. Юлик дрожит. В груди трясётся. Хочет выйти слезами, истерикой, криками, настоящим представлением — чтоб все увидели, услышали, узнали! — но Юлик терпит. Сдавливает в горле, глотает-глотает-глотает. Со слюной, с кровью, со словами. А впору бы выблевать вместе с внутренностями и сдохнуть. Прямо в туалете, у подтекающей раковины, в луже… — Блядь, Юлик. Лиза знает, что после третьего он неизменно в мужском на втором этаже. — Ну, давай, вставай. Лиза поддерживает за пояс, подводит к подоконнику, усаживает. Лиза заглядывает ему в глаза и напарывается на безразличие. — Нахуй их, Юлик, — говорит она, голос дрожит едва-едва. — Слышишь? Юлик кивает. Юлик смотрит чуть осмысленней. Лиза знает, что во внутреннем кармане его рюкзака лежат салфетки и тональный крем. Для особых случаев — маленькая склянка со спиртом и обезболивающее. У Лизы от этого мурашки по коже. Пальцы проходятся по волосам, по прикрытым векам, по щекам. Юлик подставляет лицо, позволяет Лизе замазывать пятна, приводить в порядок волосы, разглаживать салфетками скулы. — Вся задница, наверное, мокрая? — спрашивает Лиза. И Юлик вдруг смеётся. Ему это почему-то кажется ужасно смешным. — Я предусмотрительный, — хрипит он, невесело улыбается. — В гардеробе сменка есть. Притащишь? В субботу солнце яркое-яркое, горячее, почти майское, говорит Даня. И плевать ему, что октябрь, что небо такое ужасно холодное, больное, прозрачно-синее. Солнце само себе на уме. — Пишешь реферат про ебливых моллюсков? — спрашивает Даня, шоркает подошвой по асфальту. — Ещё бы их кто-то читал, — вздыхает Лиза. — Это типа жалоба? — смеётся Даша. Даша — подруга Лизы, студентка первого курса, умница и красавица. Лиза познакомила их в мае, на площади, когда вокруг пускали салюты, кидали гвоздики направо и налево, напивались и лицемерили так страшно, что слегка подташнивало. Не они, они-то пошли на стадион, на какие-то танцы, фольклор, народное творчество — «ве-се-лу-у-уха!» — пили «Дюшес» и шутили глупые шутки. — Скучаю по школе, представляете? — удивляется Даша, держит Юлика под руку, прижимается. — Никогда бы не подумала. Даша, кажется, немного втюхалась. Лиза об этом ему не раз говорила, смеялась, а потом мрачнела, заявляла, что в её планы это совсем не входило, вообще-то Даша ей… — А я не буду, — фыркает Юлик, щурится на солнце. — И это точно. На стадионе немноголюдно, зеленеет-блестит трава на поле, играют дети. Юлик тогда, в мае, не думал, что Даша воспримет его действия как-то не так. Ну, накинул он ей толстовку на плечи, да, но ему же не жалко, а она зябла, терла всё ладонь о ладонь. И потом до дома провожал не потому, что намекал на что-то, а потому что по пути, да и темно, а он какой-никакой, а боксёр, а Даша хрупкая, невысокая. Логичнее же некуда. — У нас же дискач будет, вы слышали? — ухмыляется Лиза, садится на скамейку. В рюкзаке у неё несколько пачек детского питания. Только никакого детского питания в них нет. — Пиздец, — морщится Даня, пробуя на вкус протянутую Лизой «ФрутоНяню». — Там будет отстойно, но мы пойдём. Даш? — Юлик? — выгибает бровь та. — Чего? — вздыхает Юлик. — Не хочу я никуда. Он и тогда никуда не хотел, и зря в итоге согласился, зря пошёл, точно зря. Дёрнул его чёрт вернуться на площадь, сесть у палатки со сладостями и курить-курить-курить. Курить, пока не появится на горизонте — темноволосый, гладко выбритый, улыбчивый — Тушенцов с младшей сестрой за руку. И надо было ему обязательно подойти со своим глупым: «Ты же из параллели?», со своим странным: «А мы на одной станции метро выходим», со своим идиотским: «А ты мою заявку вконтакте проигнорил». И надо было ему так звонко и чисто смеяться, тянуть руку, знакомить с сестрёнкой, предлагать пройтись, тепло ведь, хорошо, праздник же всё-таки и… Тьфу ты! Да что он всё о нём и о нём! Лучше выпьет Лизкину «ФрутоНяню», вольётся в разговор, улыбнётся Даше, крикнет ребятам, какой там счёт, интересно же. И с Тушенцовым никак не связано. До нужной станции они идут вместе, под руку, рассматривают витрины магазинов, покупают кофе, смеются. Даша рассказывает, как интересно в ВУЗе, столько возможностей, столько знаний, столько адекватных людей. — И никто тебя не контролирует, — подмигивает она. До дома пять остановок, мерцает в вагоне лампа, поразительно пусто. Юлик держится за поручень, Даша держится за Юлика. Нависает над серьёзной дамой с книгой, дурачится, цитирует ему «Анну Каренину». «Стало быть, если чувства мои уничтожены, если тело мое умрет, существования никакого уже не может быть?» — шепчет она почти на ухо. Выходит на две станции раньше. Машет рукой, улыбается. Юлик кривит губы в ответ. Он вдруг не чувствует ничего. Дома оживлённо, светло, горят повсюду болезненно-жёлтые лампочки, шумит чайник в кухне. Отец носится из комнаты в комнату, потрошит — огромный, старый, скрипучий — шкаф в гостиной, пакует чемоданы. — Надолго? — спрашивает Юлик. — Три недели, — отзывается отец. Юлик кивает. И даже улыбается, когда отец треплет его по волосам. Хотя в груди кипит, орёт, вопит, бесится. И никуда не деть, вообще никак, не свойственно же это ему, он же тихий, уравновешенный, чудо-сын! Ну да, мальчики нравятся, но это не такая уж и большая беда, может, пройдёт со временем? Дурость, подростковое, девушки нормальной не было? — Будить тебя утром? Юлик мотает головой. Ему бы сейчас расплакаться громко-громко, схватить отца за футболку, прижаться и пробормотать глупое: «Не уходи». Но это слишком странно. Нелепо. По-детски. А он-то такой взрослый, семнадцать лет и четыре месяца! Бесит. Достало. Не хочется вообще ничего. И с утра, в промозглый понедельник, под противным холодным дождём тащиться без зонта через дворы и улицы не хочется. Трястись, слушать разговоры — хотя купил же наушники, красивые, серебристые, — дышать чем-то приторно-сладким, горьким, кислым. Сидеть в коридорах, в кабинетах, под зеленовато-белым светом, под длинными лампами — «а под плафоном целое кладбище из насекомых, ух ты, смотри, Юлик!» — под бормотание учителей. Не хочется. Тошнит. Выворачивает. — Онешко, погодь. Звонок с третьего, большая перемена. — Поговорим? Перед глазами бритый череп, скуластое лицо. «Адидас» от макушки до пят. — Залетай в туалет. И даже сопротивляться не хочется. Даже слово сказать, даже взглянуть. И даже тогда, когда бьют по затылку и разъезжаются в стороны ноги. Плевать. Плевать, что горит низ живота, что рвёт воздухом, что по губам течёт липкая и горячая. Плевать даже тогда, когда Куликов, вечно стоящий с безразличным видом у двери, подрывается, оттаскивает растерянного Волкова, шипит: — Довёл до ручки, красава, — голос звенит-отражается от стен. — Съёбываем отсюда быстрее. — А если он сдохнет? — спрашивает опешивший Женя. — Не сдохнет, — говорит Волков едва слышно. Юлик, скрючившись на заплёванном полу, лежит до самого звонка. Кто-то заходит, проходит мимо, тычет в плечо. Кто-то — щёлк! — фотографирует, смеётся, зовёт кого-то из коридора. Только и на это плевать. Раз смешно — пусть смеются. И он вместе с ними. Только бы не захлебнуться отвращением к себе в процессе. Юлик чересчур медленно встаёт, игнорируя жгучую боль. Игнорируя подкатывающую волнами тошноту, звёздочки-палочки перед глазами, гудящий затылок. Юлик трёт лицо, льёт на губу спирт, клеит пластырь на щеку. Переодевается в чистое: изгаженное тряпьё летит в урну. Не жалко. Дрожащими руками пытается впихнуть в уши наушники, застёгивает — вжи-ик! — куртку. Идёт к выходу. И плевать, что лицо красное и опухшее. Что из губы сочится кровь, что приходится её слизывать. Какая, блядь, разница! В школе же всем всё равно. Папы же дома нет. «А всех остальных на хуй», — думает Юлик в последний раз и… Не думает больше ни о чём. Идёт быстрее, чеканит шаг. Скулы от напряжения ноют. Ветер треплет по волосам, путается в ресницах. В ушах громко и звонко кричит Васильев о своём остановившемся сердце, шепчет Арбенина о розах и полыни, надрывается Земфира о том, что искала, что годами и ночами, и… Воздух сырой и холодный. Многоэтажки тонут в вязком тумане. До дома две станции метро, одну пролетел пешком. В вагоне — господи, да сделайте с ними хоть что-нибудь! — мигают лампы. Кожа в отражении окон светло-голубая, бледная, мертвая. Юлик не думает, что это не кожа — это под кожей. Заледенело, безжизненно, тихо. Хорошо, что не думает. Не думает на выходе, не думает, сверля взглядом лужи и мокрые плиты асфальта, не думает, что дорогу переходить в неположенном месте — опасно. Думает, когда поздно. Когда перед глазами — яркий-яркий — свет. Когда даже через наушники со всех сторон оглушительный рёв, визг, шины об асфальт. Когда ноги вдруг ватные и не двигаются, когда почти не дышится. Только пульс — бешено — прошивает виски. Только гудит и ревёт, только… Юлик жмурится. Юлику вдруг не плевать. — Эй, блядь! — разъярённое в спину. Кто-то хватает за плечи. Кто-то тащит в сторону, на тротуар. В затылок летит отборный трёхэтажный, проносятся, вереща, машины. — Ну и хули ты делаешь? Юлик не дышит. Таращится под ноги, мнёт онемевшими пальцами серебристый провод. — Ты в норме вообще? Мягче, тише. Ладонью по спине, чуть похлопывая. — Парень, слушай, — обеспокоенно, неуверенно, — скорую вызвать? — Н-нет, — выдавливает из себя Юлик, поднимает глаза. — Нет, не надо. На него смотрят с прищуром. Тяжело, непонятно. — Аккуратнее, — хмурится, вздыхает тяжко. — Суицид та ещё херня, поверь. Как бы тебя потом с асфальта соскрёбывали, ты только представь. — Да я не собирался… — нервно усмехается Юлик. До него доходит долго. Не сразу, порционно, постепенно. И только когда дышать удаётся легко и свободно, бьёт по макушке осознание, что вот этот вот — вроде парень как парень, ничего особенного, с виду — слегка за двадцать, пальто только широкое, смешное, но ему даже к лицу — спас ему жизнь. — Смотри по сторонам, когда переходишь дорогу, — наказывает он и, махнув небрежно, разворачивается. Юлик зачем-то хватает его за рукав. Ловит чужой взгляд своим. — Спасибо, — сипит он. Ему кивают. Улыбаются. Не улыбаются — скалятся. И исчезают. А Юлик ещё минут десять стоит и неверяще смотрит на серое небо. Вот же, блядь, дурак, думает Юлик. Думает.