Неправильный

Дима помогает налить ему стакан воды. — Спасибо, — говорит Юлик. Он рядом. Прямо перед ним. Сидит на корточках, сжимает в руках его ладонь. Губы чуть дрожат. — Не за что, — дышит он. Юлик пьёт. И, кажется, давится, потому что не лезет. Горло будто бы невероятно узкое. Такое, что стискивает дыхание. Что даже пить — невозможно. Но он пьёт. Ведь Дима рядом. Дима смотрит неотрывно ему в лицо, оглаживает пальцы, прижимает к губам. И стоит ему слабо-слабо улыбнуться — опять начинает щипать глаза. — Во сколько ты?.. — пытается спросить Юлик, но блядские слёзы. И слова скатываются в комья, застревают в горле. Душно. В голове что-то шуршит. А кожа будто бы наэлектризована. И стоит Диминым пальцам коснуться его щёк — щиплется. Кусается. Бьётся. — В восемь, — шепчет Дима, разглаживая ладонями его скулы. — Не плачь. Он подаётся вперёд, вжимается носом в его грудь. — Не плачь, пожалуйста. И слёзы текут-текут. Солёно. Влажно. Противно. — Только не из-за меня. Юлик глотает клочками воздух, ерошит пальцами его волосы. Идиот. Какой же идиот. И из-за кого ему ещё реветь, если не из-за него. И нужно же было. И зачем. Ради чего. Чёртов идиот. Чёртовы мысли, от которых так позорно течёт. — Давай ляжем, — шепчет Дима, обхватывая руками его за пояс. — Поздно уже, давай… И он, не отпустив его, выпрямляется. Притискивает к себе. Губы прижимаются к щекам, сцеловывают мокрость. Руки ведут по спине, путаясь в ткани. А Юлик только и может, что давиться всхлипами, держаться за его плечи и думать: зачем. Зачем-зачем-зачем. Они, так и не расцепившись, неуклюже и чересчур медленно двигаются в Юликову комнату. И в голове вихрящееся месиво из слов, которые нужно сказать. Которые можно сказать. Которые хочется сказать. Сказать, что он точно не сможет уснуть. Сказать, что он точно не хочет тратить время на блядский сон. Сказать, что он хочет чувствовать его, слышать его, видеть его. Не отпускать никуда и ни за что. Но в горле будто бы пробка. А вокруг — темно и мыльно. Водянисто. Почти страшно. — Ты… — выдыхает Юлик, садясь на покрывало, ловя в полутьме его спину. — Запиши мой номер. Как всё уляжется… — Ладно, — соглашается Дима, укладываясь на кровать. — Хорошо. Она чуть скрипит под его весом. И руки — как без них быть — тянут к себе. Горячие. Оглаживающие его пальцы, скользящие на шею, чуть сжимающие. Юлик замирает на боку, лицом к лицу: Димина кожа сероватая, взгляд блестит. А губы всё ещё подрагивают. И хочется их поцеловать. И уткнуться в шею, прижать к себе и задышать. И не думать, что это, возможно, последний раз. Что он больше так не сможет. И не почувствует его пальцев, и не услышит дыхание, и не вдавится сердцем в сердце, и внутри будет не Дима — внутри будет пустота. Невероятная. Невозможная. — Поцелуй меня, — просит Юлик. И ждёт вопросов. Ждёт этого «не надо», и «всё и так слишком», и «зачем?» Но Дима только приподнимается, нависает над ним, вжимает пальцы в плечо и хватает — болезненно — губами губы. Мокро. Сладко. Невозможно. Необходимо. Больше, чем воздух. Больше, чем… — Ты только мой, — дышит Юлик, зарываясь пальцами в его волосы, притягивая ближе, чмокая в шею, и языком, и прикусывая, и тычась под челюсть, и… — Мой. Ты слышишь? — Твой, — хрипит Дима, путаясь поцелуями в его ресницах. И им только дышать. Дыша-ать. Дымно-вишнёво. Горько-сладко. Табачно. Невозможно. — Хочу тебя, — выдыхает Юлик, крепко жмурясь, ведя ладонями по его бокам, ловя беспорядочные-горячие-невозможные поцелуи в щеки, в губы, в шею, и ниже, и… — Дима-а… И, кажется, на сетчатке опять соляные разводы. И темнота плывёт, красится в синий, белеет, рдеет, и — салютно — цветёт. А Дима целует, Дима дышит в шею, Дима под бельём и гладит его пальцами. Дима рядом. Восхитительный. Невозможный. Как без него быть. Как быть, если не чувствовать. Как вообще жить. И в груди премерзко дрожит. Юлик тянется рукой, ловит губами воздух, путается пальцами в замках и пуговицах, и звякает, и приспускает, и прижимается к нему всем телом, тычась губами — слепо — куда-то в горло, по дёргающемуся кадыку, по напряжённым мышцам, и в губы, выстанывающие что-то обрывчатое как: — Какой… Что-то сорванное как: — Же… Что-то невозможное как: — Ты. И под пальцами мокро, и влажно, и скользко, и нежно, и напряжённо. И душно. И жарко. Паляще. Невозможно. И щёки всё же мокрые. А сердце — бешеное. Больное. Рёбра от него, кажется, идут трещинами. Крохотными. Раскрошить бы их в труху, чтобы отдать горячее и живое. Ещё горячее. Ещё живое. Ещё дышащее. Сокращающееся часто-часто. Он открывает глаза. И перед ним — Дима, опять обтирающий ладонями его скулы. Дима, у которого дрожат губы. Который часто-часто дышит. И Юлик хочет что-то сказать, но слова рвутся. Таят на языке. — Поспи, — шепчет Дима, зарываясь носом в его волосы. Горячий. Шумно дышащий. Родной. Любимый. Юлик думает: почему. Думает: почему так. Думает: как быть. Думает: не засну. Но засыпает почти сразу же. И не снится ничего. Вокруг только вязкая темнота, ошмётки фраз, редкие вспышки света и горячее дыхание. И он просыпается чуть ли не каждую минуту, жмётся ближе, слушает сопение. Вглядывается в его лицо. Проводит пальцами и прикрывает глаза. Хорошо. Он рядом. И сердце даже не суматошное. Нормальное. Почти смирившееся. Почти. Он распахивает веки, когда не чувствует на себе его рук. Вглядывается в тёмный квадрат потолка. Слушает, как бухает в ушах сердце. Нет. Почему нет. Почему пусто. Холодно. Дима. Где. Где? Где??? Он — темнота перед глазами чернеет — порывисто садится, спускает ноги с кровати и подрывается, грохает дверью, щурится на мерцающий в коридоре свет. Свет. Горит свет. Горит. А пол морозит ноги. Холодный. Почему холодный. Он поворачивает в кухню, останавливается в проёме: Дима сидит на подоконнике, окно едва ли не нараспашку, в руках дрожит сигарета. И сам он дрожит. — Полудурок, ты чего, — хрипит Юлик, оказывается рядом и хрустит ручкой, закрывая окно. — Простудишься же. Под рукой у Димы целое блюдце окурков. Он прессует ещё один. — Идём ко мне, — сдавленно говорит он. — Иди сюда. Юлик прижимается, обнимает его за пояс, утыкается подбородком в грудь, смотря снизу вверх. — Давай я сделаю тебе чай, — предлагает он. — Ты трясёшься. Дима как-то неуверенно кивает, но из объятий не выпускает. Всё так же сильно сжимает пальцами его плечи. — Я всё просрал, — выдыхает он. — Всё испортил. Всё. И, переведя дыхание, добавляет: — И всегда так. Вечно. И в итоге… Он бегает взглядом по его лицу. — И в итоге ты плачешь. Тебе больно. Из-за меня. И в итоге всегда всё… — Дима, — перебивает Юлик, чмокая его в подбородок. — Что ты.? Он кривится как-то болезненно, гладит ладонью его щёку. Дрожит нещадно. — Пиздец, — усмехается невесело. — Надо было всё-таки выпиливаться. Юлик хмурится. Хочется зарядить ему пощёчину. Что он вообще такое несёт? Полудурок. Кретин. Идиот. Да как он вообще без него будет? Да как без него вообще можно? Он же потрясающий. Он же невозможный. Дима. Его Дима. Чёрт бы побрал эти мысли. — Я сделаю тебе чай, — только и говорит Юлик, целуя его в шею, прежде чем отстраниться. Он ставит на огонь чайник, льёт в кружку заварку и тянется за конфетами. Нужно позвонить Лизе, думает он. Предупредить, что не придёт. Будет лежать неделю дома и убиваться горем. Ведь парня-то больше нет. А когда Лиза спросит, что случилось, он ей вывалит всё как есть. Что парень у него — пусть и бывший, но наркоман с суицидальными наклонностями и хронической депрессией. Что парень его находится в уголовном розыске. Что это именно он отправил Волкова в больницу. Защитник хренов. Идиот. Потрясающий. Любимый. Невозможный. Да как же он без него…? Чайник — оглушающе — кипит. Булькает вода. Он выключает газ. Чёртовы мысли. Чёртовы чувства. Чёртово всё! — Спасибо, — говорит Дима, принимая из его рук чашку. Юлик кивает. И, садясь рядом на подоконник, устраивает свою голову на его плече. В спину немного дует, но плевать. Какая разница. Вообще ни черта не имеет значения, кроме него. — Только попробуй выкинуть какую-нибудь херню без меня, — говорит Юлик, обнимая его руку. — Я тебя придушу. Дима, кажется, фыркает. Отставляет чашку в сторону. — И вообще будь осторожен, — продолжает чуть тише. И после, каплю дрожаще: — Всё будет хорошо. Всё будет нормально. Мы… — У тебя всегда всё будет хорошо, — перебивает Дима, тычась носом ему в макушку. — Всегда. Ты заслуживаешь. Ты ведь… Юлик замирает, крепко жмурясь. Но Дима не договаривает. Переплетается пальцами, жмётся ближе. Дымно-вишнёвый. Уже тёплый. И такой… Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Сердце в груди колотится тахикардично. Они сидят в изредка нарушаемой просыпающимися в соседних квартирах людьми тишиной, перехватывают — жадные, глубокие, болезненные — поцелуи, втирают пальцы в кожу и вжимаются друг в друга чуть ли не до хруста. Почти так, как надо. Хорошо. Рядом. Близко. Но… — Надо собираться, — тихо говорит Дима. — Время уже… Но сидит, не шелохнувшись. Только гладит пальцами его пальцы, зарывается носом в волосы, как-то хищно и чересчур шумно хватает — запах? — воздух. Кажется, что-то бормочет. Что? — Надо, — говорит он едва слышно. И сжав — невозможно — крепко его ладонь своей, отрывается. Шаркает пятками по паркету, выходит из кухни. Зажигает — ярко — свет в прихожей. Уже? Почему так скоро. Почему так мало. Почему так быстро. Чёртово время. Чёртово… Юлик сползает с подоконника, выпускает из лёгких воздух. Поднимает голову на расходящийся радужными волнами свет. Прикрывает глаза. Опирается плечом о стену, дышит — где воздух? — часто. Смотрит. Дима как-то чересчур медленно шнурует кроссовки. На нём уже это его дурацкое широкое ему в плечах пальто. Невозможное пальто. Димино пальто. Особенное. Есть у кого-то ещё такое? Чёрт. Чё-о-орт. — Ну… — говорит Дима, выпрямляясь. И… молчит. А Юлик вдруг вспоминает, что так и не дал ему свой номер. А он и не попросил. Значит, он бы и не позвонил. Значит, даже и не собирался. Значит… что это значит? Почему? Потому что он не хочет? Ему это не нужно? Неужели не нужно. — Я… — выдавливает Дима, подхватывая с пола рюкзак. Или он на полном серьёзе считает, что делает больно? Что лишний? Что ненужный? Что не достоин? Дурак. Какой же он дурак. Сколько же в нём боли. Сколько же путаниц. Сколько же непонятиц. — Пойду, — говорит Дима. Закидывает рюкзак на плечо и разворачивается. Пальцы обхватывают дверную ручку. Неужели он так думает. Неужели он больше никогда его не увидит. Неужели больше никогда не почувствует его дымно-вишнёвую кожу, его руки, его губы, его дыхание мурашками по позвоночнику, его… Неужели — ничего? Неужели никогда. Никогда в жизни. Неужели сейчас он видит его в последний раз? — Нет, — сипит Юлик. Выходит тихо. Выходит надрывно и как-то по-глупому. — Нет, — повторяет он чуть громче. Дима замирает. Пальцы судорожно стискивают ручку. — Я не могу, — выдыхает Юлик. Не может. Никак-никак. Совсем-совсем. Да как же он… да как без него… да ведь он же… — Не уходи. И голос дрожит. И руки дрожат. И сердце в ушах звонкое, яркое, галопное. — Мы что-нибудь придумаем. И ещё: — Обязательно придумаем. А потом: — Переждёшь у меня, я объясню папе, я всё объясню, он поймёт, он же потрясающий, он же всё поймёт, он же… И рвано, нервно, надсадно: — А потом мы уедем. Хоть на Дальний Восток, хоть в Калининград, хоть на другой конец света, и я поступлю куда-нибудь, и будем работать, и снимать квартиру, и вместе, и… И воздух спёртый. Душный. Невозможный. — Дима. И садняще: — Дима. Едва слышно: — Дима. И его дрожащая спина расплывается чёрными пятнами. — Я не могу. Не могу. И вполголоса: — Я же… И тише: — Я же люблю тебя. Громче: — Я люблю тебя. И, кажется, оглушающе: — Люблю. Ноги дрожат. Не держат. И не пошевелиться. А Дима съёживается. Вжимает голову в плечи и… как-то обессиленно выпускает из пальцев ручку. — Люблю-люблю-люблю… Шепчет он, шагая негнущимися ногами вперёд. Прижимается щекой к колючей ткани, слушает дыхание. И шепчет, что любит. Что не может. И по щекам опять так позорно течёт. И течёт. И дрожит. И Дима дрожит вместе с ним и — едва — оборачивается. И — резко — пальцами по коже. По саднящей щеке. На шею. И губами в губы яркое: — Какой же ты… Чтобы выдохнуть следом: — Невозможный. Рюкзак бухается куда-то вниз. И сердце, кажется, тоже.

апрель — август 2017