Неправильный

«Прямой удар левой рукой с шагом вперед выполняется с целью сокращения дистанции в случае, когда расстояние до противника не дает возможности нанесения точного удара, либо когда необходимо нанести сильный удар», — бьётся в голове строгий сипловатый голос тренера. Ему кажется, он слышит, как клацает чужая челюсть. Волков падает в снег, таращится то ли удивлённо, то ли озлобленно, и, сплюнув красно-рыжим, шипит: — Ах ты сука! Реакции — блядская водка — не те, думает Юлик, когда Антон резко подрывается и заезжает коленом ему по животу. Он жмурится. Внутри что-то, кажется, грохает о его позвоночник. И в ушах совсем немного звенит. — Да пошёл ты… на хуй, — выдавливает, отталкивая, пиная — со всей дури — куда-то в бок, не без удовольствия слыша, как Волков болезненно хрипит. — Какого вообще… хуя? Они ещё возятся туда-сюда, Юлик чувствует, как горит щека и плечо, видит, что по подбородку у Волкова течёт, что расцарапаны щёки, когда под Куликовское: «Да хорош, блядь!» стоящие до этого в стороне ребята принимаются их разминать. — Уёбок, — плюётся Юлик, оттаскиваемый, кажется, Федей. — Чё ты ко мне прицепился? Влюбился, блядь, что ли? Волков так и норовит вырваться из держащих его рук. Куликов, что-то злобно шипя ему в лицо, пихает его в грудь. Юлик дёргается в сторону, щурится злобно на стоящего рядом Федю, пытаясь понять, будут они продолжать начатое Волковым или нет. — Вот блядина, — отхаркивается он, дышит — пар почти скрывает его лицо — часто и густо. — Я тебе башку оторву! — Да завалите хлебальники! — рявкает Куликов. — Только подойди, — предупреждает Юлик, делая шаг вперёд, но напарывается на преграду в виде вытянутой руки. — Ещё хоть раз попробуй сунуться, я… — Хорош! — уже орёт Куликов. — Вы чё, блядь, возомнили себя звёздами боевика? Захлопните пасти. Онешко, иди, куда шёл. А ты… Он опять шипит что-то Волкову прямо в лицо. Юлик ловит его — просто кипящий ненавистью — взгляд. Он, что-то сказав, разворачивается. Потирает ушибленный бок. Кажется, даже чуть прихрамывает. «Сука», — думает Юлик. Живот сводит спазмами. В груди — от злости — каплю трясётся. Он быстрым шагом пересекает периметр школы, дышит ледяным воздухом, но по венам, кажется, течёт кипяток. И плевать на ветер. И на лезущий в лицо снег. Всё ещё жарко. И нервно. Блядство. Костяшки немного ноют. И щека с плечом весьма ощутимо пульсируют. И чего это он? Первый ведь ударил. Сам же начал. Не знает, почему. Рука дрогнула — и захотелось вмазать. Расквасить эту наглую белую скуластую морду. Может, Волков и не собирался с ним драться? Так, перекинуться колкими словечками? Да какая вообще разница. Он-то точно заслужил, гомофоб треклятый. Может, у него непринятие самого себя? Сам такой же? Проблемы с этим? Не по-пацански? Н-да. Юлик помнит, как Волков после вмиг разлетевшейся вести о его ориентации начал к нему докапываться. Тут же. И обзывался, и хватал за руку, и шипел прямо в лицо какие-то гадости, грозился живьём закопать. Может, это он так пытался обратить на себя его внимание? Н-да-а. И всё же он, каким-то образом дойдя до дома, думает: не-е. Думает: Волков точно не такой. Думает: он просто безмозглый мудила, не больше. Свет в окне не горит. Хорошо. Значит, Дима все ещё где-то шатается. А то как бы он ему объяснил всё… это? «Это» оказывается не таким уж и страшным. По крайней мере, если сравнивать с тем, что было пару месяцев назад. Юлик, стоя в ванной под чуть желтоватым светом, смотрит в зеркало: щека у него красная, на плече небольшие следы, а на животе кожа, кажется, чуть темнее. И даже припухла. Ничего страшного, думает Юлик, ополаскивая лицо. И не такое видали. Он ещё достаёт из морозилки пакет со льдом, заворачивает его в полотенце и, устраиваясь на диване, прикладывает к животу. Жжётся. Колюче. И щека с плечом мерзко ноют. И ведь Дима заметит. Точно заметит. Щеку-то ещё — благо, лежит в ящике — можно замазать тональником, но вот плечо с животом… Он же обязательно прижмётся. И разденет, и увидит, и будут вопросы, и, может быть, даже злость, непонимание, повышенные тона. Или он слишком многого ждёт? Может, ему будет плевать. Даже внимания не обратит. Может, он его вообще… Тьфу ты. И лезет же в голову. Дима ради него носится туда-сюда, переступает в очередной раз закон, занимается опасными вещами с опасными людьми. Дима по нему скучает. Дима, кажется, не может подобрать нужного слова, чтобы как-то описать то, что чувствует. Иначе чего он никогда не заканчивает это своё «какой же…» Это своё невозможное. Хриплым голосом. Таким, что подгибаются колени. Интересно, он теперь вообще сможет думать о чём-нибудь, кроме Димы? Н-да. Утром совсем немного тянет низ живота. Плечо и щека чувствуются только при касании. Но красятся, как и живот, почти в багровый. Он, поморщившись, потерев рукой слипшиеся веки, встаёт. За окном гудит, валит хлопьями снег. Нет и — к счастью — намёка на солнце. Он выгребает из ящика чистую футболку и домашние штаны, открывает дверь и слышит, как едва слышно работает телевизор. Скулы — чёртова щека саднит — напрягаются. Выдохнув, он двигается вперёд. В гостиной пусто. Может, он вчера отвлёкся и сам забыл выключить? Чёрт. Чего он вообще так трусит. Ничего же страшного. Дима же поймёт. Свернув в кухню, он останавливается. Сжимает в руках одежду. Дима сидит на табуретке, спиной к окну, вычитывает что-то в куче бумажек, лежащих на столе, звякает ложкой о кружку, помешивая, и совершенно не обращает на него никакого внимания. — Привет, — как-то полувопросительно произносит Юлик, делая пару шагов ему навстречу. Дима громко отхлёбывает, поднимает голову. И смотрит так, что хочется отвернуться. Колюче. Стеклянно. Будто бы даже разочарованно. — Это что? — интересуется он, рисуя пальцем круги у своей щеки. — Откуда? Юлик сглатывает. Переминается с ноги на ногу. Старательно не смотрит ему в глаза. — Попробуй только ляпнуть, что упал с лестницы, или придумать ещё какую хуйню, — чеканит он. От его холодного тона, кажется, можно разреветься. — Юлик? Дима встаёт, подходит ближе. Взяв — мягко — пальцами его за подбородок, заставляет посмотреть на себя. — Блядь, — выдыхает он. Чуть расплывчатый. Перебирающийся пальцами на затылок, оглаживающий кожу. — Ты чего ревёшь? Юлик шмыгает носом. Быстро-быстро моргает, стараясь избавиться от налипшей на ресницы влаги. Дима, шумно выдохнув, к нему прижимается. Пальцы с затылка проскальзывают в волосы, ладонь проходится по спине, гладит лопатки, мнёт слегка кожу. И губы — на губах, целуют влажно, нежно, чмоками по — чуть ноющей — щеке, на веки, на лоб, останавливаясь, чтобы притянуть руками ближе. И Юлик, обдавая рваным дыханием его шею, стискивает пальцами футболку. — Ты это как-то, — говорит он, ёжась от мурашек, расползающихся по позвоночнику. — Как-то грубо сказал. И я… — Ну ребёнок, — фыркает Дима, пропуская сквозь пальцы его волосы. — Мне вообще-то на тебя не похуй. Я типа волнуюсь. А ты тут в синяках. И он, не разжав объятий, немного неловко двигается к табуретке, садится, и, потянув следом, усаживает Юлика к себе на колени, лицом к лицу. — Ну? — произносит он. Юлик, скрестив руки за его шеей, набирает в лёгкие воздух. И рассказывает о том, что без него было слишком тоскливо, что решил отвлечься, что пил у Эльдара водку, слушал шутки, разговоры, играл в какую-то игру, и всё было чуть бессмысленно, а всё осмысленное — о Диме. — А потом нарвался на Волкова у школы, — сообщает он, отираясь щекой о щёку. — Вообще-то я сам начал. Димины пальцы, лежащие на пояснице, сжимают — даже болезненно — кожу. — Не знаю, почему, — выдыхает Юлик. — Но я ему, кажется, разбил губу. Дима шумно дышит. И не совсем ясно: то ли от близости, то ли от злости. Хотя взгляд — строгий. Неужели злится? — Кто такой Волков? — спрашивает он. Юлик, подавшись назад, разглядывает его — до чёртиков серьёзное — лицо. — Одноклассник, — говорит чуть тише. — У него типа проблемы с принятием того факта, что я гей. Но… — Как зовут? — перебивает Дима. Юлик хмурится. — Давай-ка без кровной мести, — как-то нервно усмехается он и, убрав с пояса Димины руки, слезает с колен. — И вообще без всякого… такого. — Я просто спросил, как его зовут, — развязно говорит Дима, закидывая ногу на ногу. Юлик льёт в чашку воду из-под крана. Холодная. Шуршит о горло. — Антон его зовут, — говорит после. — Ну, — усмехается Дима, — я так и думал. Антон — гондон. Юлик, выгибая бровь, смотрит в его чуть оттаявшие глаза. — Не верю, что ты это сказал, — фыркает он. — Мне всего-то двадцать один годик, — пожимает плечами Дима. Стоя под душем, Юлик думает, что Дима, кажется, имеет над ним какую-то сумасшедшую власть. И сам же об этом не подозревает. Н-да. Стоило ему чуть повысить голос — и защипало глаза. И не только глаза. Слова встали поперёк горла. Но ещё и приятно. С ума сойти, как приятно, что ему не всё равно. Что он волнуется. Что он так серьёзно об этом говорит, воспринимает, и… Он мылит шампунем голову, таращится в расщелины между кафельными плитами. И думает: потрясающий. Думает: только мой. Думает: Дима-Дима-Дима. После он обтирает полотенцем волосы, натягивает на голое тело — ну мало ли? — одни только домашние штаны и проходит в кухню. В кухню, на которой Димы уже нет. Опять залипает перед телевизором? Ему это дело, как оказалось, очень даже нравится. А ещё в перерывах между фильмами выдавать комментарии по части гениальной рекламы. Юлик, бухнув в чашку три ложки сахара, наливает чай. Глотает-глотает. Нормально бы позавтракать, а то со вчерашнего дня ничего не ел. Но Дима. Где-то там Дима. Ближе бы. Прижаться бы. Обняться бы. М-да уж. Надо как-то исправлять эту несостыковку с неравномерным влиянием друг на друга. Прямо сейчас исправлять. Думал ведь. Хочется ведь. Но живот немного тянет. Или… «Плевать», — решает он. Допивает чай, ставит кружку в раковину и двигается в гостиную, в которой пусто, заглядывает — ну, а вдруг? — в отцовскую комнату, но находит его развалившимся на кровати в своей. Уткнувшимся в телефон. В его телефон. — Я тебя тресну, — обещает Юлик, вмиг оказываясь рядом и выхватывая его из рук. — Какого вообще? Брови Димы забавно ползут вверх. Губы улыбаются. — Не доверяешь? — хмыкает он. Юлик косится на экран. Галерея. Фотография: Лиза и Даня, сидящие на стадионе, посасывающие «ФрутоНяню», а сбоку смеющаяся Даша. Он что, фотки решил посмотреть? Н-да. — Доверяю, — выдыхает Юлик, отключая экран. — Но не помню, что гуглил. Надеюсь, ты не заглядывал в историю браузера. Дима, заложив за голову руки, прикусывает губу. — «Погода на завтра», «квартиры в Москве», «как выбрать крем для лица», — перечисляет он, глядя в потолок. И, прыснув, добавляет: — «Техника глубокого минета», серьёзно? — Блин, — краснеет Юлик. — Ну ты и придурок. И, бросив телефон куда-то в изножье кровати, оказывается сидящим на его бёдрах. Смеётся, дурак. Довольный-довольный. Краси-и-ивый. Можно запустить руки под его футболку, огладить рёбра, пересчитать их одними только пальцами. И почувствовать, как дышит. Как бьётся сердце. Учащённо. Взволнованно. — Сильно болит? — спрашивает Дима, приподнявшись на локте, протянув руку к животу. — Не сильно. Пальцы нежно гладят кожу. Ползут по боку, вверх, перескальзывают на руку, на плечо, проходятся по локтю, по потрескавшейся коже, и мажут напоследок по предплечью. — Красивый ты, — выдыхает Дима. Юлик выпрастывает руки из-под его футболки, упирается, нависнув, ладонями в матрас и прижимается губами к его приоткрытому рту. Кофейно. Табачно-вишнёво. Сла-а-адко. Вот бы остаться так. Вдавиться всем телом, хватать губами губы, чувствовать руки, гладящие лопатки, и спину, и поясницу, и копчик. И свистящее дыхание куда-то в подбородок. И вжимающееся в его собственное сердце. — Ты сейчас, — дышит Дима ему в висок, притискивает — болезненно тянет поясницу — ближе, скользит рукой между ягодиц. — Можешь? О да, думает Юлик, облизывая его ухо, ещё как могу. И хочу. И поглубже. И по-жёстче. — Ну куда… — почти раздражённо сипит Дима, когда он отстраняется, выпрямляется, стягивает с него футболку, шуршит в ногах его джинсами и своими — неуклюже, перекатившись на бок, под Димины смешки — штанами. А после можно опять, гладя его колени, бёдра и всего его уже такого напряжённого, часто дышащего, невозможного, прижаться, но сначала осмотреть основательно, под — слишком ярким — светом, открытого, раскрытого, нетерпеливо ёрзающего, и… — Ну иди ты уже сюда, — тянет к нему руки Дима, прикусывая — схватить бы зубами — губу. Юлик переступает коленями по матрасу, вновь оказывается на его бёдрах, наклоняется, прижимается кожей, трётся — ноюще — животом о его живот и жмурится, ловя на веках искры, ловя разводы, ловя губами губы, ловя губами пальцы, чтобы целовать, скользить языком, лизать загрубевшую кожу, а после — ярко — чувствовать внутри, и задыхаться, и дрожать локтями, держаться — крепко — за изголовье, чувствовать грудью поцелуи, дышать вишней, жаться носом к чуть влажному лбу, выгибаться и думать: Дима, думать: невозможный, думать: люблю, думать: люблю-люблю-люблю. — Ты такой… — дышит Дима, вынимая пальцы, скользя по коже, целуя в шею. — Такой… — Какой? — шепчет Юлик, смотря — мыльно — в его лицо, сползая на бёдра, гладя — сразу обеими — руками его внизу, вздрагивая, когда он — невозможно — стонет, дрожит ресницами, скребёт простыни. — Крыша… едет, — сбившись, отвечает. Юлик улыбается, распрямляется, чуть покачивает бёдрами, отираясь кожей о кожу. — Под подушкой, — выдыхает он. Дима тянется — мышцы дрожат — руками, и шуршит, тянет по коже, раскатывает, и вцепляется пальцами в его бёдра, сдавливает, рот приоткрытый, взгляд — чёрный, мутный, неясный — скользит по лицу, грудь поднимается-опадает, и с ума сойти, думает Юлик, какой красивый, как его мало, как хочется ближе, как… — Я те… — давится Юлик, приподнимаясь, заводя ладонь назад. — Я тебя-а-а… Я-а-арко. По-о-олно. И горячо. И внутри. И Дима. Дима. Ди-и-има. И не жмуриться, хоть и ярко. Не жмуриться, пусть и очень хочется. Только бы — расплывчато — видеть его прикушенную губу, сведённые брови, и слышать дыхание, и слушать стоны, и сжимать коленями бока, и двигаться-двигаться. Приподниматься-опускаться, и — пусто — ловить его взгляд своим, и — полно — всё-таки прикрывать глаза, и — снова пусто — глотать душный воздух, и — полно-полно-полно — чувствовать руки, держащие за пояс, и… — Какой же ты… — выдыхает Дима, приподнимается, тянется губами, и как его, такого невообразимого, такого невероятного, хочется ещё глубже, ещё ближе, и целовать мокро, и чмокать в подбородок, и прижиматься, и почему, думает Юлик, нельзя сцепиться рёбрами, нельзя вдавиться, нельзя в нём раствориться, нельзя… — Тебе… — выстанывает он, елозя на его бёдрах. — Нрави…тся? Дима на это только шумно дышит, целует в шею, трётся кожей, и пальцами, и по напряжённому, и влажному, и быстрее, и резче, и жёстче, и глубже, и полнее, и ярче, и Дима, и невоз…можный, и не…веро…ятный, и люби…мый, и… Я-а-арко. Он жмурится-жмурится. До рези. До боли. До гремящих в ушах и на веках фейерверков. Глотает воздух. И, кажется, заваливается назад, но руки удерживают. Руки обхватывают, прижимают к груди. И дыхание щекочет, и губы прижимаются к губам. Сла-а-адко. Невозможно. — Не хочу, — дышит Дима ему в рот, — из тебя. Юлик ловит губами его губы, разлепляет веки. Мутно. Пятнами. Плывёт. Димина переносица. И пьяный взгляд. — Я тоже, — шепчет он, обнимая его за шею. Хорошо. Горячо. И рядом. Близко. Друг в друге. Рука в руке. Дыхание в губы и одно на двоих. И сердцем прижимаясь к сердцу. И можно лежать с ним в одной кровати хоть целый день, обнимать и просто слушать его дыхание. Перехватывать поцелуи, улыбку, слова и смех. И дышать им. Совершенно особенным. Горько-сладким. Невозможным. Интересно, сколько раз он уже об этом подумал? Просыпается Юлик от исчезнувшего под боком тепла. Слышит — обрывчато — шуршание, возню, как шлёпают по паркету ступни. Вынув из-под подушки телефон, найдя на панельке кнопку, жмёт и — ослепляюще — смотрит в экран. 4:30. И чего он соскочил? — Спи, — шелестит над ухом. — Я по делам. Он чувствует, как тёплые губы проходятся по лбу, целуют в нос. Чёрт бы побрал эти дела, почему нельзя просто рядом, просто близко, просто вместе, просто-о-о… думает Юлик, соскальзывая в сон. И снится ему, как Дима в одном пальто на голое тело расчищает босыми ногами снег на стадионе. Н-да. И приснится же, думает он, наслаждаясь вкусом мятной пасты. Он ещё трёт остервенело сонные глаза, замазывает тональником щёку, ест грибной омлет и собирает рюкзак. Нужно списать домашку у Лизы, думает он. Первым как раз физкультура. Он всё равно не сможет долго и активно передвигаться. Живот же. И не только живот. До школы три станции метро, толкучка. В вагоне — серьёзно? — мигает лампа. Он щурится. Свет струится полосками. Да, полосками. Или серпантинно. А есть вообще такое слово? — Привет, Юльчек! — окликает его в холле краснощёкая и красногубая Юля. — Ты на физ-ру идёшь? Юлик, приобняв её за талию, отрицательно мотает головой. — По ходу половина класса не идёт, — вздыхает она. — Саныч же нажалуется Нинке. Опять будет весь урок истерить. — Если я не покажу ей домашку, она вообще уничтожит всё живое, — усмехается Юлик. — Лизу не видела? — Да в гардеробе с Кашиным вертелась, — сообщает она. — Ладно, я в медпункт за справкой. Потом поболтаем. — Давай, — кивает ей Юлик. Переобувшись, поглядев пару минут — не сползла ли тоналка? — в зеркало и пригладив пальцами волосы, он двигается в гардеробную. Лиза и Даня сидят на скамейке с крайне страдальческим выражением лица. Даня, что-то монотонно бубня, старается разлепить сонные глаза, а Лиза таращится в экран смартфона. — Йоу, — говорит она. — Выглядишь бодрым. — Реально, — улыбается Даня. — Я вот заебался полночи эти тесты решать. — Дайте списать, а, — просит Юлик, строя жалостное выражение лица. — А то вообще времени не было. — И чё ты делал, интересно, — усмехается Лиза, доставая из рюкзака тетрадь. — С тебя шоколадка. — Замётано, — улыбается Юлик. Когда звенит первый звонок, Даня, решив, что занятия спортом помогут ему проснуться и растрястись, уходит в спортзал. Лиза же вообще не блещет желанием двигаться. — Один пропуск ничего не испортит, — решает она. Они устраиваются в библиотеке. Между стеллажами шуршит малышня, старающаяся найти, кажется, «Тимура и его команду», за столом привычно клюёт носом баба Люда. — Чем занимался? — интересуется Лиза, пока Юлик начинает переписывать — десять страниц, серьёзно? — первый пример. — Ну, многим, — фыркает он. — В кровати лежал, например. И, вычертив в клетке змееобразную двойку, добавляет: — С парнем. Н-да. Сказал. И сказал же. — О, — удивляется Лиза. — Э-э… Брови вскидываются вверх. А после стремительно ползут на переносицу. — Стоп, чего? — повышает голос она. Кажется, даже баба Люда вздрагивает и открывает глаза. — Блин, почему из тебя надо всё клещами тащить! — Эй, давай потише, — говорит Юлик, хватая её за предплечье. — И вообще не надо из меня ничего ничем тащить. Просто мы типа недавно, ну, вместе. Рассказывать было нечего. — Бли-и-ин, — тянет Лиза, потирая свободной рукой нос. — Охренеть. Она ещё пытается вытащить из него какие-то подробности, Юлик скупо, но отвечает на временами дурацкие — «а какой у него цвет волос? а глаз? а рост?» — вопросы, смеётся, когда Лиза замолкает и пытается осмыслить всё услышанное, и, наконец приняв всю информацию, говорит: — Всё серьёзно? Юлик пожимает плечами. Надеюсь, думает он, серьёзно. Очень надеюсь. Он успевает переписать только половину, когда звенит звонок. Но следующим география, вряд ли они будут заниматься чем-то серьёзным, так что можно усесться за последней партой и скатать оставшееся. Точно. Так и сделаю, думает он, когда в коридоре их нагоняет запыхавшийся Кашин. — Бля, — говорит он, тяжело дыша. — Слышали? — Чего? — интересуется Лиза. — Кто-то шлёпнулся на физ-ре? — улыбается Юлик. — Не, — мотает головой Даня. — Антошку нашего увезли на скорой. Юлик непонимающе выгибает бровь. Улыбка ползёт вниз. — Кто-то приложил его головой об асфальт прям у школы, — продолжает он. — Вроде сотрясение только, но бля… — Охуеть, — выдыхает Лиза. — Карма, не иначе. — Типа вроде как ограбить хотели, но зная Волкова… Юлик сжимает руки в кулаки. Таращится в пол. — Хуёво, конечно, так говорить, но он заслужил, — чеканит Лиза. Скулы напрягаются. Волков в больнице. С сотрясением. Приложили об асфальт. Головой. Неужели..? — Юлик, пошли, — зовёт Лиза. — Чего вытаращился? Он берёт Лизу за руку, позволяет себя вести. И думает: Дима. Неужели Дима. А если он, то зачем? Ну зачем? Зачем марать об него руки? Зачем? Какой же придурок. Самый настоящий идиот. Абсолютнейший идиот. Всё же было нормально. Всё же… — Да ты чего, блин? — удивляется Лиза, когда он спотыкается о ступеньки. — Только не говори, что переживаешь за Волкова. Он мотает головой. На хуй Волкова. Что там с Димой? На уроках он, кажется, ничего не слышит. Звуки пробиваются с трудом, проходят сквозь. А перед глазами — марево. И бьющееся внутри: зачем. Ну зачем. А вдруг ему тоже досталось? Волков же вертлявый, юркий, и силы в нём не то чтобы много, но есть. Вполне себе ощутимой. И где он сейчас? Сидит дома, пьёт чай, залипает в телевизор? Нужно его увидеть. И поговорить. И треснуть хорошенько. Но главное увидеть, чтобы успокоиться. Чтобы руки не дрожали. И ведь время тянется так медленно, и свет на потолке — а под плафоном всё то же кладбище из насекомых — невозможно раздражающий. И монотонный гул учителей выводит из себя. Он, сжимая челюсти, терпит. Но всё равно срывается с последнего. — Ты чего? — ошарашенно глядит на него Лиза. — Куда? Зачем? — Скажи, что поплохело, — просит Юлик, напяливая куртку. — Мне нужно. Правда. — Странный ты сегодня, — замечает она. — Но ты же знаешь, что она меня даже не станет слушать. — Похуй, — бросает он и выходит вместе с толпящейся в холле малышней на улицу. Снег сыпется чуть ли не песком. Лезет в глаза. Чёрт. Он, подняв капюшон и прикрыв варежкой рот, двигается к метро. Чёртова зима. Чёртов снег. Чёртовы — кружащие вокруг — люди. Чёртов Волков. Чёртово всё! Лампа в вагоне не мигает. Людей не много. Из чьих-то наушников он слышит обрывки фраз: кажется, что-то о том, что это не шутки, они встретились в маршрутке. Знакомое что-то. Попса? Тьфу ты. Какая разница. Дурь же. Бред. Пушкин точно пару раз в гробу перевернулся. Он, чуть проваливаясь под снег, доходит дворами до дома. И набирает, повернув в другую сторону, код домофона. Двигается на третий, давит на звонок, и… Тихо. Пусто. Он даже прижимается ухом к двери, но совершенно точно ничего не слышит. Значит, не здесь. Значит, у него. Только бы дома, думает он, проворачивая в замке ключ. — Дим? — произносит немного нервно, замирая на пороге. Скулы напрягаются. — Дима, ты дома? — повторяет он, сбрасывая кроссовки и куртку. Останавливается в коридоре. Но в ответ ему только ти ши на. Блядь. Он осматривает — пустые — комнаты, моет в ванной лицо, оглядывает уже желтоватый синяк на щеке и разглядывает живот. Всё нормально. И не болит при — как же это называется? — пальпации, точно. Пальпация. Н-да. — Куда ты, блядь, делся, — думает он вслух. Сердце отстукивает неритмично. Громко. Бьёт по ушам и запястьям. Но, кажется, совсем немного унимается, когда он проходит в кухню и замечает на столе какую-то тонкую книжку. Паспорт? Паспорт. Юлик вертит его в руке, открывает и, кажется, хочет улыбнуться. С фото на него смотрит хмурый и совершенно недовольный жизнью подросток. С какой-то идиотской прической. Тяжёлым взглядом. Н-да. Время, конечно, творит чудеса. Хотя хмурость и недовольство жизнью никуда не делись. — Ларин Дмитрий Александрович? — хмыкает он. — Интересн-а-а. Он ещё находит воткнутое в середину полароидное фото. То самое? На нём, как ни странно, оказывается Дима. Правда, тот в самом углу, а в центре — как же она называется? — Александровская колонна, точно. Неужели это то самое фото, которое сделала Ксюша? Юлик суёт его обратно. Бросает паспорт на стол. Скулы ноют. Голова слегка гудит. Значит, никуда он — а мог бы? — не уехал. Хотя зачем ему вообще паспорт. Он же абсолютно бесполезный. Но ведь фото… Блядь. Дима не появляется ни через час, ни через два, ни даже через три. Юлик ходит туда-сюда по всей квартире, смотрит в окно и выкуривает чуть ли не полпачки. Горько. И не вишнёво. Хотя всё тот же «Ричмонд». Когда стрелка на часах переваливает за десять, он докуривает последнюю сигарету. Дышит морозным воздухом, щурит глаза. Пальцы трясутся. Голова тяжёлая, гудящая. И тело усталое и ленивое, но провалиться в сон он не сможет даже при огромном желании. Точно не сможет. Потому что Дима. Сплошной Дима. Везде. Много. И мало. Как же мало. Где он? А вдруг с ним что-то случилось. А вдруг на кого-то нарвался. А вдруг он, а вдруг его, а вдруг… Юлик не может собрать мысли в кучу. В замке трещит ключ. Дима. Он подрывается. Шуршит носками по паркету, чуть ли не поскальзывается на повороте и замирает. — Дима, — выдыхает он. И впечатывает его в дверь, обхватывая за шею. Холодный. Запыхавшийся. Стискивающий его в своих руках. Крепких руках. Ну-у-ужных руках. Невозможных руках. — Ты что вообще, — дышит Юлик ему в висок, — ты где вообще… — Привет, — шелестит Дима, обнимая крепче. Он не знает, сколько они так стоят. Может, несколько секунд. Может, час. Только, кажется, ничто не имеет значения, если можно чувствовать его тело своим и слышать дыхание. Чувствовать, что рядом. Но отстраниться всё-таки приходится. Взгляд у Димы тяжёлый. Хмурый. И дышит шумно, не шевелится. Только спустя несколько долгих секунд он стаскивает пальто и бросает на пол до этого не замеченный Юликом рюкзак. — Может, ты, — запинается Юлик, не зная, как начать. — Может, скажешь хоть что-нибудь? Дима разувается, тащит из кармана пальто пачку сигарет и берёт его за руку. — Пошли, — говорит он. Они устраиваются в кухне. Дима заставляет Юлика сесть, сам же, приоткрыв окно, упирается поясницей в подоконник и бряцает зажигалкой. Закуривает. Трёт ладонью подбородок. — Мне нужно уехать, — сообщает он. Пальцы нервно дёргаются. — Утром, — добавляет, сверля взглядом потолок. И, прерывисто глотнув ртом воздух, заканчивает: — Насовсем. Скулы напрягаются. Сердце стучит о грудную клетку, шумит в горле, звенит в ушах. — Как это — насовсем? Выходит как-то слишком жалко. Как-то слишком сипло. Как-то слишком не так. — Мы же всё… — застревает комом в горле. — Мы же всё решили. И придумали. И ведь… Дима кусает нервно губы. Смотрит в стену. Окурок между средним и указательным чуть дрожит. — И ведь почти всё готово! — срывается он, подрываясь с места. — Ты что, прикалываешься, что ли? Юлик не верит. Не хочет верить. Да как это вообще… Да зачем? Да почему? Да что случилось? Он что, с ума сошёл? Что с ним стряслось? Что… — Этот Волков, — чуть ли не выплёвывает Дима, — накатал заяву. Теперь моя ориентировка есть чуть ли не у каждого… — Да кто тебя вообще просил! — прикрикивает Юлик, резко — грохотом — вдавливая в стол сжатую в кулак руку. — Зачем? Зачем, Дима? — Потому что… — шипит он, делая несколько шагов ему навстречу и вцепляясь пальцами в подбородок. — Вот, блядь! И — болезненно — вжимает пальцы в щёку. — Вот поэтому, — выдыхает. — Потому что эта мразь не понимала, не понимает и не понимала бы и дальше, что нельзя устраивать без причины свой ёбанный бойцовский клуб. Он шумно дышит. Смотрит — одурело — в глаза. Чуть трясётся. — Если бы он ещё хоть раз тронул тебя даже пальцем, я… Юлик хватается за его плечи. В груди дрожит. — Я бы убил, — выдыхает он. — Я бы точно убил. — Какой же ты придурок, — шипит Юлик, обхватывая руками его шею. — Какой же ты идиот, какой же ты идиот… Дима прижимает его к себе, вжимается рёбрами в рёбра. Тычется носом в шею и дышит. И дрожит. И, кажется, хрустят кости. И воздух, кажется, кончился. А ещё, кажется, течёт. По щекам течёт. И плывут потолки, и стены, и окна, и комната, и свет — выжигающий — тоже. Ярко. Больно. Как же, блядь, больно. Невыносимо. Невозможно.