На кладбище истерзанных, убитых горем душ...

— Обед! — за железной дверью раздался до тошноты противный мужской голос, сопровождающийся громким грохотом, в который раз оповещая об очередном приёме пищи. Кормили здесь, поистине, ужасно, не говоря уже об обращении с людьми. Пропахшее насквозь потом и ржавчиной помещение, в котором не было ни одного даже самого крохотного окошка, чтобы видеть бескрайний голубой простор и пасмурное небо, усеянное свинцовыми тучами, яркое слепящее солнце и болезненно бледный диск луны, ощущать слабый, едва уловимый ветерок на коже; голые стены и потолок с сыплющейся штукатуркой, где едва-едва мигала лампочка, из последних сил стараясь осветить все вокруг. Большая, но уже практически развалившаяся двухъярусная кровать, местами покрытая ржавчиной, располагалась в самом тёмном углу комнаты, а в противоположном была маленькая коморка, где едва можно было развернуться. Там одиноко стояла лишь душевая кабинка, однако ситуация с освещением была не лучше. Всё это массивное здание представляло собой множество идентичных помещений. Казалось, счастье давно покинуло это место. Сама жизнь ушла отсюда, забирая радость, веселье, свободу… — Ты идёшь? — поинтересовалась блондинка облокотившись на холодную стену, с которой уже давным-давно сошёл последний слой краски, обнажающий серую скудность этого места. — Конечно, — беззлобно, но с глубокой досадой пробормотала утомленная девушка, до этого момента удобно располагавшаяся на скрипучей кровати с обшарпанным, потрепанным годами матрасом, на который не удосужились постелить даже простынь. — Куда я денусь? — она нехотя поднялась, отчего шаткая кровать снова издала раздражающий скрип. Они привыкли к нему. Как и к скучным мрачным стенам, что окружали их двадцать четыре часа в сутки. Они привыкли к годами не меняющейся ярко-оранжевой тюремной робе, которую носили ежедневно, словно крест, словно наказание за ужасные ошибки прошлого. Само это место было для них наказанием. Некоторые приспособились, некоторые сходили с ума, некоторые до сих пор не могут смириться с судьбой, но тем не менее они здесь. Когда дверь с оглушительным шумом отворилась, вошёл мужчина и, по обыкновению, нацепил на девушек наручники — очередная мера безопастности. Без этих железных браслетов, тесно сковывающих когда-то нежные руки девушек, категорически было запрещено покидать камеру. — Ну что, девчонки, проголодались? — ядовитая улыбка была свидетелем жестокой насмешки, но девушки, уже привыкшие к издевательскому обращению лишь ответили ему тем же. — Ждём не дождёмся, — кое-как выдавив снисходительную улыбку, брюнетка сама протянула руки, ни капли не сопротивляясь. Это уже было привычной процедурой. — И чем же сегодня нас порадует повариха? — пропела светловолосая настолько оптимистично, насколько это вообще было возможно. — Тем же, что и вчера, и позавчера, и неделю назад, — будничным голосом проговорила сокамерница, в то время, как вечно хмурый мужчина в форме вывел их в тесный коридор, где уже толпились девушки в похожих оранжевых комбинезонах. — Кэролайн, я не понимаю, зачем ты это спрашиваешь, когда сама прекрасно знаешь ответ. — Просто я надеюсь, что однажды в этом Богом забытом месте хотя бы что-нибудь изменится, — немного восторженно пояснила блондинка. Ей хотелось немного света в этом мрачном месте, похожем на страшное подземелье из фильмов ужасов, где выживает лишь сильнейший и хитрейший. — Мне бы твой оптимизм, — лёгкая скептичная усмешка украсила лицо брюнетки. Она не верила добро. Трудно сказать, верила ли она вообще во что-либо. Но если и верила, то явно не в добро. Уже нет. Елена Гилберт — так её звали. Никто не знал, как она оказалась в этом ужасном месте, чем занималась до этого, есть ли родственники и друзья, кроме, разумеется, её верной сокамерницы Кэролайн Форбс, о которой было известно гораздо больше. В отличие от Гилберт, которая для всех вокруг собой являла чистый лист без прошлого, настоящего, а теперь ещё и будущего, о Кэролайн окружающие знали много, если не все. Талантливая и остроумная, она была дочерью шерифа, так нелепо сошедшей с правильного пути. Казалось, сама судьба громко посмеялась над ней, предварительно плюнув в лицо. Многие девушки теперь жестоко подшучивали над ней, выдумывали глупые, порой бредовые сплетни. А как же иначе? Дочь сотрудника правоохранительных органов угодила за решётку. Позор семьи. Теперь же, с трудом подавив сильный приступ тошноты и нехотя взяв подносы с едой, девушки уверенно направлялись к заведомо своему, свободному, самому дальнему столику, располагавшемуся в тихом углу, где их уже ожидала миниатюрная мулатка, на которой яркий оранжевый цвет создавал невероятный контраст. — И снова привет, Бон-Бон! — с излишней торжественностью воскликнула Форбс, присаживаясь напротив. Она уже успела соскучится по ней, хотя не видела её с завтрака. — Привет, Бонни, — тихо поприветствовала подругу Елена, и, получив одобрительный кивок и широкую улыбку, девушки начали беседу. — Не знаю, как вас, а меня эта монотонность уже задолбала, — взвыла Кэролайн, с возмущённым выражением лица ковыряясь ложкой в густой жиже, которую повара благополучно выдавали за суп. — Неужели здесь нельзя развесить какие-нибудь разноцветные шарики, гирлянды? — А колунов тебе сюда не позвать? — с ироничным смешком спросила Бонни, на что Кэролайн закатился глаза. — Нет, правда, мы просыпаемся, едим, гуляем, едим и снова ложимся спать. Я уже устала от всего этого, — беспомощно возразила блондинка. — Никто не запрещает тебе посещать библиотеку, рисовать или учиться играть на музыкальных инструментах. Думаю, это хорошая альтернатива, — высказала Елена, с отчаянным вздохом отодвигая от себя нетронутую тарелку супа. Уже который день не было аппетита. То ли это аномальная жара так сказывалась на ней, то ли здесь, и правда, с каждым днём готовили всё хуже и хуже. — Шутишь? Может мне ещё в секцию вязания записаться? — ошеломлённое лицо Кэролайн заставило апатичную Гилберт немного улыбнуться. — Елена права. Если ты будешь хоть где-нибудь участвовать, то есть шанс на досрочное освобождение, — с яркой искрой надежды в глазах поддержала Беннет, которая еще недавно начала потихоньку учиться играть на гитаре. Наверное, Бонни больше всех остальных хотела выйти отсюда. И сделать это как можно скорее. Она стремилась к поставленной цели с самого первого дня в этом затхлом месте. Навязчивая мысль о том, что она попала сюда из-за банальной несправедливости жизни и непревзойденной тупости и лени полицейских, засела глубоко внутри и разжигала в ней сильную обиду на этот чёртов мир, в котором, как оказалось, никто не защищён от подлости и коварства лживых людей. Каждый день она просыпалась и засыпала с горьким воспоминанием о том дне, когда её незаслуженно признали виновной в преступлении, которого она даже не совершала. Шок, страх, негодование со временем сменились на уверенность, твёрдость, решительность. Окинув усталым взглядом безразличных к происходящему подруг, она в который раз поблагодарила Бога за то, что они у неё есть. — Я уже не могу выносить это место, — устав бесплодно ковыряться ложкой в миске, блондинка последовала примеру Елены и отодвинула поднос. Здешняя еда была настолько отвратительна, что первые две недели Кэролайн вообще отказывалась что-либо употреблять в пищу, пока Елена не убедила её сначала выпить воды, потом по маленькой ложке каши в день, а в конечном итоге она уже могла осилить одну тарелку супа. Всеобщее внимание привлекла громкая перепалка двух несколько вульгарных особ. Меньше минуты они выясняли отношения на повышенных тонах, пока внезапно для всех явно взбешённая шатенка не схватила свою чудаковатую оппонентку за волосы и не протащила по всему обеденному столу, сметая еду на пол. Та начала яростно отбиваться, вырываясь из захвата, беспорядочно дергала ногами и шипела от боли, стараясь любыми способами больно задеть противницу. Каждая выкрикивала грязные ругательства в адрес другой, нервно проклинала и угрожала жестокой расправой. Все кругом вопили от захватывающего представления, оглушительно свистели, смеялись и, словив общий ритм, хлопали ладонями по столам, будто натравливая ругающихся друг на друга, словно разжигая ещё больший скандал. Все вокруг будто сошли с ума, затерявшись в бурной жажде крови и зрелищ, напрочь забыв о невкусной еде. Девочки. Девушки. Женщины. Эти понятия напрочь стёрлись из головы этих диких, похожих, как одна, друг на друга преступниц. Молодые и в возрасте, но никто из них теперь не понимал, что значит быть женщиной, что значит быть истинной леди, ошибочно полагая, что с той самой секунды, когда они совершили ужасный поступок, который и занёс их в эту дыру, они навсегда перестали быть девушками. И, правда, зачем им это сейчас? Истинные леди не курят каждый свободный и несвободный час, не вливают в себя литры дешёвого алкоголя, не закидываются наркотиками до беспамятства, не бранятся, как матросы, и уж явно не трахаются в любом удобном месте с тем, кто имеет большой кошелёк, или с тем, кто вообще подвернётся под руку. Истинные леди не попадают в такие места, как это, не видят мир через мизерное окошечко, «украшенное» монотонной решёткой, не дерутся с другими у всех на виду и не сыплют пустыми угрозами. Они просто разлучились быть слабыми. Разучились быть женщинами. И сейчас явно не леди выкрикивают грубую брань и ударяют друг друга с кулака по лицу. И явно не леди сидят здесь и с безумным восторгом наблюдают за происходящим. Через несколько секунд подоспела пара охранников, вооруженных тяжёлыми железными дубинками, мощными электрошокерами и пистолетами, на всякий случай, и принялась разнимать двух сошедшихся в неразрешимом дамском споре. Удивительно, но сидящую вдалеке от этого бедлама троицу внезапная стычка ничуть не смутила и не испугала. Они, в отличие от многих, всё так же сидели за столом со скучающим видом, без явного интереса в глазах наблюдая за тем, как пара накаченных охранников разнимает нарушительниц порядка. — У меня от них разболелась голова, — сложив руки на груди, безрадостно вздохнула Гилберт, когда перевозбужденных участниц драки насильно вывели из столовой, крепко взяв под руки. Ей было всё равно, что происходит вокруг, будь то теракт, землетрясение, ядерная война или даже конец света. Единственное, что имело значение, это нестерпимо сильные головные боли и ночные кошмары, что преследовали её каждую ночь, напоминая о том, что она когда-то совершила. Ей невольно захотелось вернуться на несколько лет пораньше, когда, появившись здесь впервые, её ещё мучила такая безобидная по сравнению с сегодняшними кошмарами бессонница; раньше невозможность спокойно спать по ночам безжалостно загружала её голову теперь уже бессмысленными раздумьями, сейчас же сон пришёл, но не было долгожданного покоя. — Очередной скандал, — теперь и Бонни с усталым видом отодвинула от себя поднос с нетронутой едой и с раздражением смотрела вслед двум барышням, за которыми только что закрылась дверь. — Они когда-нибудь уже прекратят устаивать цирк? Смотреть тошно, — подруги только пожали плечами, притворившись, что расслышали вопрос, хотя каждая была с головой погружена в собственные мысли, далеко не добрые и радужные. Каждая из них понимала, что весь ужас пребывания здесь заключается в холодном равнодушии, что появляется с годами. Безразличие к чужим проблемам превращает многих в бессознательных, ничего не чувствующих роботов, желающих заботиться лишь об удовлетворении своих потребностей и о собственном благополучии. Развивается губительный эгоизм. Но никто не хочет противостоять этому. Прозвучал сигнал, оповещающий о завершении приема пищи. — Ладно, увидимся на прогулке, — тихо вымолвила Кэролайн, словно боясь быть услышанной кем-то. Ей не хотелось расставаться с Беннет, ведь она была первой, с кем Форбс впервые заговорила, попав сюда. Но, увы, правила обязывают всех быть в определенное время в определенном месте.

***

Палящее солнце светило высоко на чистом, сияющем яркой голубизной небе, где не было видно ни одного белоснежного облачка. На огромной, огороженной высоким сетчатым забором с колючей проволокой наверху территории сотни девушек, облачённых в ярко оранжевые робы, неравномерно сбились в небольшие группки «по интересам». Такие ежедневные «выгулы» давали призрачную возможность вновь почувствовать себя на свободе, вдыхать свежий, распаленный воздух, но, увы, не каждая умела этим наслаждаться. — Невыносимая жара! — воскликнула Кэролайн, сидя в позе лотоса на горячем асфальте и опустив голову, чтобы оградить своё прекрасное личико от прямых солнечных лучей. Пальцами она медленно и задумчиво перебирала где-то взятую уже пожелтевшую травинку, скучая по бескрайнему простору зеленеющих полей. Здесь, в каменном дворце, она была вынуждена смотреть лишь на серые и ржавые пейзажи, лишенные всякой красоты, отбирающие такую нужную надежду на светлое будущее. — Довольствуйся тем, что дают, — без грамма злости и грубости ответила Елена, которая свободно лежала на асфальте лицом к солнцу, закрыв глаза и подложив руки под голову. Её постоянное спокойствие было привычно для всех, и никто уже не принимал его за оскорбление или равнодушие. — Всем нам нелегко, но выбора у нас, и правда, нет, — Беннет стояла недалёко от девушек, сложив руки на груди. Чтобы не мучаться от жары, она сняла верх комбинезона и обвязала его длинные рукава вокруг талии, оставаясь лишь в белоснежной майке. — Я скоро сойду с ума, — Форбс, наконец, наигравшись с этой несчастной травинкой, откинула её подальше и упала на спину, негромко завывая от скуки. — Ты ждала перемен. Так вот, кажется, к нам присылают нового надзирателя, — прищурившись из-за яркого слепящего солнца, поведала Бонни. — Кто тебе сказал? — Кэролайн сразу выпрямилась и расправила свои точеные бледные плечики. Она была заинтригована и увлечена этой новостью. Кроме глупых сплетен, других действительно интересных занятий здесь было не так много, но именно они помогали блондинке хоть немного отвлечься от суровой правды жизни и мучительных самокопаний. — Викки хоть и стерва, а язык за зубами держать не научилась. Она подслушала разговор охранников, в котором ясно было сказано о будущей смене начальства. — На место одного болвана пришлют другого, — без особого интереса фыркнула Гилберт, не изменяя лежачего положения. — Ничего интересного. — Слышали, Бекс снова начала воровать еду из столовой? — на этот раз тихо поведала Беннет, взяв на себя задачу заинтересовать подругу. — Надеюсь эту курицу поймают и повыдёргивают ей все перья, — усмехнувшись, буркнула Гилберт. Усмешка, казалось, была высшим проявлением эмоций, но она была порой настолько фальшивой, неискренней, что люди просто её не замечали в этом конгломерате наигранных эмоций. — В прошлый раз она отделалась неделей в карцере, — к слову прибавила Кэролайн, измученная жарой.— Только посмотрите на неё и её тупорылых шавок, — девушка еле заметно кивнула на внушительную группу девушек, отличающихся и по цвету волос, и манере разговора, и даже по цвету кожи, которые столпилось вокруг гордо поднявшей голову блондинки, с надменным взглядом смотрящей на компанию. — Да уж, её змеиной изворотливости стоит только позавидовать, — Гилберт привстала только для того, чтобы взглянуть на шумную компанию. — Тупая сука, — сказанное было настолько пропитано отвращением, что Елена чуть не плюнула в её сторону. Все считали, что Ребекка Майклсон испытывала презрение не только к окружающим, но и ко всему миру, однако от этого никто не переставал с ней общаться, а наоборот, все тянулись к ней, как мотыльки к свету, и в итоге для многих эта тяга оборачивалась плачевной трагедией. Кто-то крал для неё, кто-то шпионил, кто-то избивал более слабых по одному её щелчку пальцев, но в результате их либо переводили в другое место, либо жестоко наказывали и отправляли гнить в одиночную камеру, где некоторые просто-напросто сходили с ума. Этой чертовке же всегда удавалось выйти сухой из воды, отчего все ещё больше тянулись к ней и боготворили её. — И всё-таки она умеет манипулировать, да и ее подружки постоянно разузнают для неё много интересного, — сказала Беннет и потуже затянула небольшой хвост густых угольно-чёрных волос на затылке. — Этим потаскушкам только дай повод, они такие сплетни разведут, — фыркнула Кэролайн и снова посмотрела в сторону шумной компании. Внезапно какая-то рыжеволосая девушка обернулась на пристальный взгляд Форбс, отчего блондинка резко притихала и опустила голову, ещё больше разнервничавшись. — Только этого не хватало, — пробормотала мулатка так, чтобы её услышали только близ находившиеся подруги, завидев как несколько агрессивно настроенных девушек во главе с самой Майклсон приближаются к ним. Гилберт лениво привстала с земли, услышав тревожный голос Бонни, а Кэролайн тут же всклочила с асфальта, настороженно и опасливо глядя на подходивших. — Так-так, что тут у нас? Любительницы посплетничать втихаря? — Майклсон наградила девушек презрительной ухмылкой и деловито сложила руки на груди. — Не укоротить ли вам ваши грязные языки? — Проваливай, Бекс, — твёрдо заявила Беннет, не желая провоцировать конфликт, тем более на виду у всех. Ей не нужны были проблемы, иначе она рисковала провести здесь гораздо больше времени, чем планировала. — Мы вас не трогали, и вы не создавайте проблем. Ребекка всегда выглядела эффектно, вот и сейчас её пухлые розоватые губы недовольно надулись, а аккуратный носик гордо вздернулся, выражая крайнее неуважение к девушкам. — Никто не создаёт проблем, — саркастично воскликнула стоящая рядом с Ребеккой незнакомка. Форбс несколько месяцев назад знала её как самую тихую и невозмутимую на своём этаже. А сейчас она превратилась в злую стерву, готовую на всё ради своего лидера — белокурой бестии Майклсон. — Просто одна из нас заметила ваши презрительный взгляды в нашу сторону. — Вам показалось, — почти неслышно ответила Кэролайн, боясь повысить голос даже на полтона. — Думаешь, мы слепые? Или обвиняешь нас во лжи? — тут же ещё одна вступила в словесную баталию. — Думаю, вам нечем заняться, — с привычным спокойствием добавила Елена, поднимаясь с земли и становясь посередине, как бы загораживая подруг. — Забирай своих зашуганных щенков и проваливай отсюда, — обратилась она к Ребекке, от которой за версту несло высокомерием. Обстановка и так была напряжена до предела, а теперь ещё близ стоящие девушки стали оборачиваться, с интересом смотря за развитием ситуации. — Почувствовала себя бесстрашной? — Майклсон уверенным шагом приблизилась к ней вплотную. — Не рой себе могилу, Гилберт. Мне не хотелось бы уродовать такую милую мордашку, — она грубо потрепала брюнетку по щекам. Глубоко внутри Ребекка немного побаивалась Елены, но отказывалась это признавать. Об этой девчонке было ничего неизвестно, кроме имени и возраста, в котором, к слову, некоторые ещё и сомневались. Мало ли что она творила в прошлом, поэтому её следовало опасаться. Елена почувствовала сильный прилив гнева, но ничего не сказала, лишь отдёрнула голову, освобождаясь от нежелательных прикосновений. Она бы накинулась на лживую дрянь при всех, но осознание бессмысленности этих действий, а также их последствий, мешали ей сделать задуманное. Она лишь плотно стиснула челюсти и что есть силы сжала руки в кулаки. — Если я ещё раз услышу о вас, сплетничающих за моей спиной, вам не жить. Имейте храбрость высказать всё в лицо. Ну или глупость, — Майклосон небрежным шагом отошла назад и, словив грозный взгляд одного из охранников, показала свою самую Милу улыбку. — Ещё увидимся, зайчики. — Когда-нибудь она точно получит по заслугам, — как только Ребекка со своей шайкой отошли на достаточно большое расстояние, Беннет вздохнула с облегчением. Кэролайн тоже расслабилась, не скрывая своего страха перед ними. Она тысячу раз слышала истории о том, как эти опасные девушки расправляются с недоброжелателями, и каждый раз по её спине пробегала волна мурашек при мысли о том, что такие вещи могли запросто сотворить и с ней. Через десять минут в динамиках раздался громкий голос охранника, оповещающий о том, что прогулка завершена. Все заключенные нехотя, медленным шагом потянулись к главным дверям, где стояли два вооружённых мужчины и внимательно следили за каждой преступницей, не смея отвлечься ни на секунду. Войдя в здание, по обыкновению, все выстроились в несколько рядов, стояще в которых были распределены по этажам, на которых находились их камеры. Это всегда делалось после прогулки для подсчета присутствующих на случай, если кто-то вдруг решил сбежать во время очередного бунта, воспользовавшись толкотней и сумасшедшим беспорядком, что отвлекал внимание охраны. Однако в этот раз в самый разгар переклички дверь внезапно распахнулась, и на обширную площадку вошёл высокой серьёзный мужчина в сопровождении трёх служащих. Он быстрым уверенным шагом подошёл к человеку в униформе, держащему в руках листы с именами заключённых, и начал что-то спрашивать и выяснять. Строгий деловой костюм отличал его от обыкновенных работников тюрьмы, а лицо, украшенное щетиной, выражало ощущение абсолютного превосходства и контроля. — Видимо, это и есть новый надзиратель, — тихонько шепнула Форбс Елене, разглядывая вошедшего с неподдельным интересом. Ничего особенного в нем Гилберт так и не заметила. Он не вызывал у неё никаких чувств. Обыкновенное равнодушие. Даже когда, наспех оглядев выстроившихся в ряды девушек, он остановил свой суровый взгляд на Гилберт, в ней ничего не дрогнуло. Она не отвела глаз, а лишь продолжала пронзать его холодным безразличным взглядом, от которого он, в конце концов, отвернулся, сконцентрировав внимание на какой-то бумажке, что всучил ему строгий светловолосый дядька с дубинкой в руках и кепке на голове, явно слишком большой для его черепа. Когда, наконец, осточертевшая всем перекличка закончилась, некоторые разбрелись по камерам, где и провели остаток дня, некоторые, особенно провинившиеся, под жёстким конвоем отправились заниматься принудительной деятельностью, а некоторые по собственному желанию решили посвятить остаток дня своему хобби. К вечеру заключённые уже были в своих камерах, сильно надоевших им за долгий период времени, и готовились ко сну. Ночи здесь проходили иногда тихо, иногда шумно, в зависимости от настроения самых буйных особ. Последняя проверка означала довольно скорый отбой, сигнал к которому следовал через пятнадцать минут, после чего свет автоматически отключался во всех камерах, и оставался только в холодных коридорах, где на этаже дежурило до двадцати человек охраны. Сама тюрьма состояла из нескольких огромных зданий-частей, соединенных между собой мостами для ежечасно сменяющегося дежурства, в том числе и подземными. В каждом из них было определённое количество заключённых, которые распределялись по четырём этажам в каждом здании. Если и был человек, полагающий выбраться отсюда незамеченным, то он был однозначно безумцем. По-другому его не назовёшь. К тому времени, как бледная луна поднялась высоко в беззвёздном, пугающем своей чернотой небе, Кэролайн и Елена уже лежали в до ужаса неудобной кровати и молчали, буравя взглядом пустоту. — Жду не дождусь, когда, наконец, увижу маму, — с глубокой горечью и надеждой в голосе произнесла Форбс, ёжась на верней койке от холода под тонким лёгким покрывалом. — А ты? — девушка несильно перегнулась через край, цепко ухватившись за поручни, чтобы с нескрываемым любопытством посмотреть на подругу, которая лежала на спине, подложив одну руку под голову, но Гилберт ничего не ответила, а только тихо развернулась к прохладной стене, позволяя кошмарам снова проникнуть в свой разум. Не получив необходимого понимания, Кэролайн тихо вздохнула, свернулась в комок и прикрыла глаза, всеми силами стараясь не проронить ни одной слезинки.