На кладбище истерзанных, убитых горем душ...

Когда ты в клетке, сначала время будто прекращает свой бесконечный бег, замедляется: дни тянутся, как недели, затем недели — как месяцы, а — потом ты вовсе упускаешь тот момент, когда оно слилось в одну серую, нескончаемую полоску из мрачных однообразных будней, где нет праздников и выходных, где нельзя свободно, просто так выйти и прикрыть за собой железную дверь, повинуясь обыкновенному желанию отдохнуть от давящих стен. И это мучительно. Ты погибаешь внутри, хотя телом все ещё жив и вынослив. И эта погибель тянется долгие годы, мучительно медленно, с каждым днём безжалостно добивая желание жить, заложенное природой ещё с самого рождения. Поэтому люди, выходя из мест, подобных этому, уже не те, что были прежде. Они называют себя реалистами, которые познали жизнь во всех её красках, повидали её в самом болезненном облике. На самом деле, они становятся лишь пессимистичными мучениками, которые разучились верить в добро, любовь, дружбу, радость, они разучились различать цвета, видя перед собой мир серый, тусклый, грязный. Они до сих пор в клетке. Только в своей собственной. — Кэролайн Форбс? — грубый голос только что вошедшего охранника заставил блондинку вздрогнуть, а Елену отвлечься от «увлекательного» разглядывания потолка на верхней койке подруги. — К тебе пришли. Сердце светловолосой забилось с бешеной скоростью, а лёгкие в одно мгновение покинули лёгкие. Мама. Она всё-таки пришла. Глаза наполнились влагой от осознания долгожданной встречи с самым близким человеком. Неужели она смогла простить свою непутёвую дочь? Форбс была готова сейчас же бросится на шею охранника и заключить его в крепкие объятия только за то, что он принёс ей радостную весть. Но, с трудом подавив в себе это желание, она широко улыбнулась и буквально подлетела к охраннику, только чтобы тот поскорее надел на неё наручники и отвёл к матери. Гилберт лишь усмехнулась, радуясь, что у Кэролайн, должно быть, всё налаживается, и обратно упала на подушку, сопровождаемая уже въевшимся в барабанные перепонки скрипом койки. Хоть блондинка и редко делилась различными историями о своей небольшой семье, в которую входила только мать и бросивший их отец, иногда приезжавший на её Дни Рождения, но Елена прекрасно знала о том, что мать после судьбоносного вердикта суда так ни разу и не пришла навестить дочь, ни отправила ей ни одной посылки, знала, что Кэролайн часто плакала дождливыми ночами, утыкаясь влажным от слез лицом в подушку, которая за долгое время стала невольным свидетелем её страданий, которая прятала ее душераздирающие крики, знала, что Кэролайн мучалась чувством сильной вины, и её убивало то, что она никак не могла этого исправить или хотя бы извиниться. И сейчас брюнетка была очень рада за Форбс. Хоть у кого-то всё наладится. Пока её вели по мрачным коридорам, закованную в наручники, она каждую секунду представляла мамины глаза, улыбку, мягкий голос, любимый ещё с детства. Только жаль прикоснуться нельзя. И всю дорогу её голову занимали лишь эти мысли, тонкие губы продолжали жизнерадостно улыбаться, будто она сейчас не в тюрьме, а на свободе, а руки взволнованно теребили грубую оранжевую ткань, которая, кажется, уже намертво припаялась к коже. И вот она входит в помещение. Слишком людно. Она и не подозревала, что так много заключённых ежедневно беседуют со своими родными и близкими. Кэролайн увидела свободное место, которое, она была уверена, предназначалось для неё. Только вот по ту сторону толстого стекла сидела далеко не мама. Тайлер Локвуд. Старый приятель. Внутри что-то оборвалось. Болезненно чувство глубокого разочарования словно высосало все внутренности, оставляя после себя одну удушающую пустоту. Это не она. Не мама. Внезапно многочисленные голоса словно улетучились, и стало так тихо, как в горбу, всё стало таким бессмысленным, ненужным. Она не пришла. Не простила. Забыла. Тупая боль противно ныла, царапала сердце ножами, пропитанными ядом. Она уже не хотела никуда идти, ни с кем разговаривать. Хотела плакать. Но подавив в себе это желание, она на ватных ногах, медленно, противно шаркая неудобной обувью по полу, словно тряпичная кукла, подошла к кабинке, присела на стул и нехотя подтянула трубку к уху. — Ну что, малыш, как жизнь? — широкая улыбка, насквозь пропитанная ядовитым злорадством. Ни капли сожаления. Ни капли вины. Внезапная злость на себя, на весь мир охватила девушку, и она чудом сдерживала себя, чтобы не послать всех к чёртовой матери. Чёртов козел. Пришёл поглумиться. Растоптать. Унизить. — Мы оба знаем, что ты не просто так пришёл, Локвуд. Выкладывай, что тебе нужно и проваливай, — с ненавистью в голосе прошипела Форбс, крепко сжимая в ладони телефонную трубку и представляя на её месте шею парня. Он усмехнулся. Улыбка наигранной радости тут же стерлась с его лица, и на смену ей пришло привычное выражение крайнего презрения и самоуверенности. Тайлер несколько раз опасливо обернулся, чтобы удостовериться в абсолютной приватности. — Где ты спрятала деньги? — он старался говорить так тихо, как мог, но нервное подёргивание пальцев выдавало его тревожное состояние. — Не понимаю, о чем ты, — выражение истинного удивления и недоумения исказило лицо девушки, что вызвало в парне бурное чувство лютого гнева. — Не прикидывайся идиоткой, у тебя это плохо получается, — оскалился Тайлер, почти вплотную приблизившись к прозрачному стеклу — единственной преградой между ними. — Где они? — Я правда ничем не могу помочь, — Форбс пожала плечами, задумчиво нахмурившись, будто слышит об этих деньгах в первый раз. — Хватит делать из меня дурака! Они были у тебя в ту ночь, когда мы замочили того придурка! — Я же сказала, я не знаю, — воскликнула она, едва ли не стуча по столу руками от досады. — Почему ты мне не веришь? — Потому что ты лжёшь, — Тайлер сжал руки в кулаки с такой силой, что костяшки побелели. Форбс лишь испуганно хлопала глазами, боясь, что в любой момент он сорвётся и сделает всем только хуже. — Думаешь, прикинулась дурой, и тебе все поверили?! — Я… я правда не знаю, где они? — девушка уже не знала, как ему это донести, поэтому ей ничего не оставалось, кроме как сидеть и робко, жалостливо мямлить один и тот же ответ. — Ты же понимаешь, что я тебе не верю. А значит, не поверит и Он. Ему нужны эти деньги, всё до единого гребаного цента, — прошипел он, гневно стиснув челюсти, чуть ли не хрипя. Мало тех, кто знал его лично. Но если и были такие, то они непременно боялись его и в то же время уважали. — У меня нет его денег, и я понятия не имею, где они могут быть, — она инстинктивно пожала плечами. — Ты сделала себе только хуже, — резко спокойным голосом проговорил он, откидываясь на спинку неудобного стула. — Он придёт сюда, вот увидишь. И, поверь, ни железные решётки, ни колючая проволока, ни стадо тупорылых охранников не спасут тебя от его гнева, — как только он сказал это, Кэролайн невольно сжалась, представляя убийственный взгляд того, о ком они говорили. Клаус. Одно имя, и кровь стынет в жилах. Локвуд лениво повесил красную трубку и ушёл, не проронив ни одного слова, ни наградив даже взглядом, презрительным или сочувствующим. Блондинка лишь смотрела ему вслед, осознавая, что только что собственноручно вырыла себе глубокую могилу. В камеру она явилась уже мертвенно бледной и всячески старалась унять или хотя бы скрыть тревожную дрожь в руках. Он прийдет сюда. Сделала себе только хуже. Больше всего на свете Форбс боялась этого человека, который отлично умел внушать дикий страх, ужас и одновременно восхищение. Рядом с ним чувствовалась сила, которую превозмочь по своей мощи не мог никто. — Кто приходил? — спросила Елена, не поднимаясь с кровати, но внимательно смотря на затерявшуюся в задумчивости сокамерницу. Кэролайн вздрогнула, услышав внезапный голос Елены. — Да так, мама приходила, — соврала Форбс после продолжительного молчания. Как же хотелось, чтобы это была она. Мама. Такая родная и любимая. — Это же чудесно! — доля секунды ушла на то, чтобы Гилберт спрыгнула с верхней койки и радостно улыбнулась, будто именно она была самым счастливым человеком планете. — Я так рада за тебя! Кэролайн лишь молча улыбнулась, но в глазах её чувствовалась такая яркая, практически физически ощутимая горечь, смешанная с тревогой и болью. — Что-то случилось? — поинтересовалась Елена, с подозрением глядя на взволнованную блондинку. — Нет-нет, просто я только сейчас поняла, как сильно скучаю, — отмахнулась девушка, возвращаясь к своему привычному состоянию и просто не желая думать о произошедшем, хотя было видно невооружённым глазом — блондинку всю трясло от страха, — Пустяки. — Уверена, она ещё вернётся. И не раз, — Кэролайн почувствовала утешающую руку Елены на своём плече, почувствовала долгожданную поддержку, которую не получила вчера. Стиснув зубы, чтобы не расплакаться, она выдавила вымученную улыбку и развернулась. — Сыграем в картишки? — Разумеется.

***

Доиграв очередную партию с Кэролайн, Елена решила немного поспать, но беда пришла, откуда не ждали: сегодня была её смена в роли кропотливой уборщицы. Таков был установленный порядок — два раза неделю один человек из каждой камеры должен отправляться на исправительные работы: либо мытьё полов, либо протирание пыли, либо стирка и глажка, либо помощь поварам на кухне. Поскольку в тюрьме содержалось слишком много заключённых, было принято решение выполнять грязную работу посменно. В один миг вся усталость этого мира отразилась на её измученном лице, которое вдобавок ко всему «украшали» свинцовые круги под глазами, кричащие о болезненном недосыпе, и бледность кожи, будто девушка чем-то отравилась или, наоборот, не видела еду около трёх суток. Работа есть работа. Тут ничего не сделаешь. Кэролайн заботливо предложила поработать вместо неё, то Гилберт отказалась, считая своим долгом не омрачать прекрасный день блондинки бессмысленной грязной работой, где ей пришлось бы контактировать с грязными людьми, что продолжительный период времени сочиняют о ней нелицеприятные сплетни. Получив ободранную швабру и железное вонючее ведро, Елена спокойно отправилась к своему положенному месту и принялась за работу. В голову тут же прокрался осточертевший рой мыслей обо всём на свете, заставляющий её откапывать в могиле своего сознания обглоданные временем обрывки воспоминаний, неприятных и пугающих, постыдных и жалких. Сам мозг вопил о том, что она виновата в своих бедах, обвинял её во всех смертных грехах. Не это ли чувство вины?.. Если нет, тогда что же это? И как от этого избавиться? Брюнетка случайно отвлеклась, задержав свой взгляд на блестевшей от влаги плитке пола. Она настолько устала от своих внутренних монологов, постоянно твердящих о всех её поступках, что ей просто необходимо было отвлечься от этого не умолкающего ни на секунду голоса в голове. — Думаю, я бы хорошо смотрелась на обложке этого журнала, — донёсся самодовольный знакомый до раздражения голос Ребекки. Елена на секунду приостановила кипучую деятельность, но лишь для того, чтобы закатить глаза. — Не лучше, чем балетная пачка на слоне, — усмехнулась она, но, видимо, слишком громко, потому что по залу раздались несдержанные смешки, а кто-то и вовсе захохотал в голос, и Ребекка с непониманием и даже удивлением от такого открытого хамства склонила голову на бок и сплела руки на груди. — Снова дерзишь мне, Гилберт? — Майклсон приблизилась к ней совсем впритык, так близко, что она ощущала её горячее дыхание на своих щеках. Но Елена не боялась её, а держалась гордо и спокойно, как всегда умела. — Я предупреждала тебя, чтобы ты не переходила мне дорогу. — Я лишь сказала то, что думаю, — брови брюнетки взметнулись вверх, выражая абсолютную непоколебимость, и даже равнодушие. — Смотри, как бы за такие мысли тебе очень сильно не пожалеть, — Ребекка сейчас всем своим видом напоминала капризного ребёнка, которому нечем было заняться, кроме как доставать всех вокруг бессмысленными нападками. — Я тебя не боюсь, и ты это знаешь, — Елена отставила швабру в сторону, чтобы сдержать непреодолимое желание избить блондинку-провокаторшу, которая очень сильно действовала на нервы. — Тогда тебе следует волноваться не за себя, а за своих недалеких подружек, — хмыкнула она, а на её лице отразилось выражение непревзойдённого удовольствия вперемешку с гордостью. — Мало ли, которая из них сломает ногу, а которая — шею. — Не смей прикасаться к ним, поняла? — повинуясь мгновенному приступу гнева, Гилберт резко дёрнула нахально улыбающуюся блондинку за бледную руку, грубо приближая её к себе, в то время, как швабра Ребекки с гулким стуком опала на пол, привлекая всеобщее внимание. — Если ты хоть пальцем к ним притронешься, я вспорю твой худощавый живот и вытащу оттуда все внутренности, чтобы потом запихать их же тебе в глотку, — прошипела она, злясь на весь чёртов мир, что не может это сделать прямо сейчас. Широкая улыбка сразу стерлась с лица Майклсон, будто её там никогда и не было, и чувство глубочайшего омерзения мелькнуло на миг в тонких чертах молодой блондинки. Бесстрашная выскочка последнее время так раздражала её, и она с тревогой понимала, что это было взаимно. О, если бы они только знали, что сейчас практически все присутствующие в помещении отставили работу на второй план и внимательно следили за развитием событий. В их числе был и новый надзиратель. Он давно не спускал с них глаз, наверное, с самого начала их неприятного разговора. Теперь же он с некой заинтересованностью следил за девушками, от которых за версту разило явной агрессией и нежеланием идти на компромисс. Его особенно заинтриговала брюнетка, в глазах которой читалась дикая злоба, неповиновение, желание жестоко наказать любого, кто посягнёт на её личное пространство или даже не так на неё посмотрит. С характером. — Думаю, мы всё обсудили, — в секунду на лице Елены отразилась широкая улыбка, а выражение лица будто демонстрировало то, что они с Ребеккой лучшие подружки. Она легко разжала руку блондинки, на которой теперь красовались красные отметины от пальцев, и взяла в руки швабру. Майклсон ничего не сказала, но кровь в её жилах яростно кипела от испытанного унижения, а внутри разливалось острое чувство злобы и даже какой-то обиды. Никто не смеет так себя вести с Ребеккой Майклсон. Она резко развернулась, с неизменной гордостью тряхнув волосами, и направилась к своей компании верных приспешниц. Елена же устало закатила глаза, представляя, как со стороны выглядел этот цирк, и готова была себя убить за несдержанность, особенно перед всеми. В любой момент что-то могло пойти не так: Майклсон могла либо сама начать драку, либо спровоцировать на неё Гилберт, а охранники вообще могли расценить их разговор как желание начать бунт. Брюнетка уже собиралась продолжить мыть полы, как напоролась на пронзительный взгляд серо-голубых глаз, который выражал явную заинтересованность, от которого веяло могильным холодом и пустотой. Этого ещё не хватало. Она даже не знала его имени. Да и не хотела знать. Ей вообще было наплевать, кто заправляет этим местом, хоть президент, хоть сам Санта Клаус и его шесть оленей. Но его долгий взгляд настораживал её, и где-то под рёбрами зарождалось тягучее, как смола, чувство тревоги. Наконец, она с трудом разорвала напряжённый зрительный контакт между ними, хмуро уставившись в ненавистный пол и начиная с силой протирать его, но до конца работы её не покидало противное ощущение, что он все ещё внимательно следит за ней, за каждым её движением и каждая минута этого ощущения была для неё чудовищным адом.